Мы с ним вернулись под сень эрмесовских «каре», которыми машет всадник. Эта ярмарочная скульптура изображает вполне реальное событие – в 1801 году некий республиканец проскакал с факелами по Елисейским Полям в честь дня взятия Бастилии, еще не объявленного национальным праздником. Всадника посадили, а история осталась. Скульптура появилась над Парижем после 150-летия марки в 1987 году. Тогда ее возили по Сене на барже и пускали салют, а потом дали в руки платки и поставили на углу крыши на манер скульптуры на корабельном носу. Платки хлопают на ветру, а посреди сада на яблоне висит японский колокольчик, который делает видимым движение воздуха, вздохи деревьев.
– Когда я был ребенком, я приходил сюда с сестрой после школы и ждал отца, который отвозил нас домой. В то время не было охранников, был сторож с единственным ключом, мы могли играть в магазине, а потом поднимались наверх и сидели в саду. Эту магнолию посадили в год моего рождения. Дереву сорок восемь лет, я считаю его моим братом-близнецом. Здесь все полно воспоминаний об отце, который устроил свой кабинет так, что через маленькую дверь мог выйти прямо на крышу. Это всего лишь сад, но сад с душой, историей и поэзией.
С крыши виден весь Париж и его огромные парки. Рядом – Тюильри, через реку – Люксембургский, вдали – Булонский. Эрмесовский сад – крошка, как андерсеновские розы на доске между крышами.
Но всякий раз теперь, когда, проходя по Фобур Сент-Оноре, я вижу зеленые ветви над головой, мне кажется, что корни проходят через все этажи дома и сад прорастает в парижскую землю. Много лет здесь цветут деревья, много лет они приносят плоды. Жизнь жестока, Европа не та, старый мир выбит из седла, но в нем есть еще сад семейства Эрмесов, как был когда-то сад семейства Финци-Контини или тот вишневый рай за оградой, где старушка-волшебница пыталась спрятать Герду от холодной осени и тоски по Каю.
Дианы грудь всегда привлекала меня больше, чем ланиты Флоры. Не подумайте, пожалуйста, что меня тянет назад к материнской груди. Просто мужчинам свойственно желание сделать каждую встречную красивую грудь материнской. Так уж мы устроены, ничего не поделаешь.
Грудь – это ведь тест на женственность. Первый лифчик для девочки – знак того, что грудь есть и будет, обещание и начало взрослой жизни. Было ли что-то подобное в жизни мальчиков? Галстук? Смех меня душит! Когда я учился в старших классах, не было ничего эротичнее, чем фотографии девушек в
Реальность оказалась гораздо менее яркой и гораздо более сложной. Бюстгальтеры моих сверстниц никак не напоминали выставочные образцы. Кроме того, что устройства эти не были так красивы, они обладали ужасным свойством не расстегиваться ни при каких обстоятельствах. Битва с застежкой лифчика – вот первое эротическое впечатление мальчика от взрослой жизни. Как назло, застежки прятались на спине. Это напоминало даже не завязки корсета, а замки пояса верности. Пока ты научишься делать это одной рукой, натерпишься позора. Пришлось ждать, пока не появились заграничные модели с застежкой спереди, которые наши подруги часто надевали на первое свидание, потому что советские девчонки были деликатны по своей природе.
В долгу перед нами легкая промышленность, вгонявшая нас в тяжелые комплексы. Не зря же, вернувшись из СССР, Ив Монтан и Симона Синьоре устроили в Париже шутовскую выставку советского женского белья. Но в доверительных разговорах с моими парижскими друзьями выяснилось, что и здесь мужчины тоже не склонны были проявлять инициативу. До сих пор снять лифчик они доверяют женщине.
Перед нами последний бастион, последнее приспособление из списка того женского белья XIX века, которое уподобляло женщину космонавту – с капустными нижними юбками, с китовым панцирем корсета, с накладным хвостом на попе. Все остальное утратило сложность, превратившись в невесомые трусики-стринги, у лифчика же сохранилась его архитектурная конструкция. Это ведь инженерная работа – перенести тяжесть груди, лежавшей раньше на корсете, на подвесную систему. Ну – как заменить Каменный мост на Крымский.
Отношение к лифчику – зеркало отношения к груди. Мода то прятала грудь, то выставляла ее вперед как главное женское оружие. Стоило суфражисткам покончить с корсетом, как грянул диоровский
