От греха подальше перемещаюсь к компании помоложе, прошу рассказать, почему они решили пройтись по Парижу вместо того, чтобы выйти на дебаты и высказать свои требования.
– Стану я участвовать в дебатах вместе со старыми козлами, которым больше делать нечего, – смеется налысо бритый парень. – Лучше я пройдусь по улицам.
– А чем вы недовольны?
– Я хочу жить лучше. Хочу нормальную работу.
– Демонстрация поможет?
– Откуда я знаю? Я не экономист. Пусть правительство видит, что я хочу нормальную работу.
Я спрашиваю, не боится ли он ходить на демонстрации после того, как некоторые «желтые жилеты» пострадали от резиновых пуль или шумовых гранат.
– Резиновые пули? Со мной ничего не случится, – отвечает он, – это как пейнтбол. Это же интересно.
Рядом обсуждают историю с арестованным в Японии гендиректором
– Мой отец механик, – говорит смуглый парень в черной куртке без жилета. – Он подарил мне свою машину и сказал: «Ты ее детям оставишь». Она бегает десять лет, ей ничего не делается, а мне теперь запрещают на ней ездить! Она якобы воздух портит! Сами они портят. У моих друзей новые машины держатся пять лет, потом их только на помойку. Гона у нас бы пальцем не тронули, его арестовали в Японии, жалко, что не в Китае, там есть смертная казнь. Хорошо бы ввести ее и у нас.
– Что может сделать президент? – спрашиваю я.
– Запретить делать говенные машины раз и навсегда, – вступает его сосед.
– Нет. Делать машины только во Франции. Разрешить нам ездить, на чем хотим.
– А экология?
– Если они боятся за экологию, пусть закроют атомные станции.
– А откуда электричество брать?
– Какое нам дело!
– Можно вас сфотографировать?
– Не надо меня фотографировать! Вы что, не знаете, что все телефоны передают фотографии в центр?
– Какой центр?
– Центр репрессий!
Все они говорят о «покупательной способности», но их мало волнует товарно-денежный баланс и прочие сложности. Под покупательной способностью они понимают свои зарплаты, пособия, пенсии – все это должно быть, по их мнению, увеличено. Иначе «слишком велик разрыв между богатыми и бедными». На площади Инвалидов – конечной точке объявленного маршрута – колонна останавливается, но никто не хочет расходиться. По площади бродит человек в рубище, из-под которого виднеется желтый жилет. В руках у него крест с надписью «Свобода – Равенство – Братство».
– О, Иисус с нами! – смеются демонстранты.
– С вами, с вами, – говорит самозваный мессия затем берет в руки микрофон и начинает зачитывать проклятия, нечто мало походящие на «не судите, да не судимы будете».
Главный объект недовольства демонстрантов – президент Эмманюэль Макрон. Плакаты сравнивают его то с приспешником гитлеровцев маршалом Петеном, то со ставленником богачей и агентом «еврейского заговора». В существование последнего, по оценкам социологов, верит почти половина протестующих. Точно так же, как и в то, что Франция ввела цензуру на фейсбуке, а пролетающие над площадью в сторону аэропорта имени Шарля де Голля самолеты распыляют психотропный газ.
Возможно, газ действительно существует и действует, потому что в тот день на бульваре Монпарнас группа «желтых жилетов» напала на философа, академика Алена Финкелькраута.
Когда-то он первый высказывался в пользу движения, видя в «жилетах» начало нового общества. Но накануне демонстрации дал интервью буржуазной газете «Фигаро», в котором поделился своим разочарованием протестами и испугом перед торжествующим насилием. Никогда бы не подумал, что люди, на него напавшие, читают по пятницам «Фигаро», но, бросаясь на него, «жилеты» кричали:
– Говенный сионист! Это мы – Франция!
Наутро после скандала в соцсетях ухитрились обвинить журналистов: они, мол, заинтересованы в том, чтобы показывать протестующих расистами, гомофобами и антисемитами. Но выступали на камеру отнюдь не журналисты. Страна с удивлением обнаружила, что на улицах столицы республики можно открыто угрожать смертью. Рыжебородый субъект с куфией на шее кричал Финкелькрауту: «Ты умрешь и попадешь в ад!» А окружающие его товарищи-«жилеты» крикуна поддерживали, обещая академику: «Мы тебя найдем».
На той же демонстрации одну из создательниц движения Ингрид Левассёр освистали за то, что она хочет не беспорядков на улицах, а политической борьбы, и назвали «грязной еврейкой». Последовало уточнение: нет, мы называли не «грязной еврейкой», а «грязной шлюхой». Ах, «грязной шлюхой»? Ну, тогда, конечно, можно.
В моей колонне не было парижан. Спросите у человека из маленького городка на севере страны, что он забыл в Париже, и он скажет вам то же, что и мне: парижане слишком хорошо живут, пусть они увидят на своей улице «забытую Францию» и вспомнят ее, «пока не поздно»:
– Мы будем к ним приходить каждую субботу, и пусть они радуются, что мы всего лишь громим магазины.
– А что будет, если парижане будут приезжать в ваш городок по средам и громить витрины?
– У нас? Мы этого не позволим!
