В литературе Мазнин имел на меня нешуточное влияние, оздоравливающее воздействие. Во-первых, о чем бы не заходил разговор, он все переводил в литературные понятия, ко всему имел свой подход; во-вторых, открыл мне латиноамериканских прозаиков; в-третьих, чихвостил меня, как никто другой, всячески раздувал мой «оглушительный неуспех»:
— Ну, ты и поганец! Учудил!.. Здесь эти строчки не лезут. Это как неверная нота… Ну, так же нельзя… Здесь глухота и явные разъемы… Здесь находка лежит на поверхности, надо отбросить, если тебе сразу пришла в голову, значит, и другим придет…
Бывало, раздолбает меня, потом передохнет, заметит, что я сник, и почувствует прилив великодушия:
— Ну конечно, рядом с нашей массовой чертовней это прозвучит, но я-то тебя сравниваю с лучшими образцами в этой области, подхожу к тебе, каналье, с высокой меркой. А хочешь быть как все, пожалуйста, не переделывай. Дело твое, оставляй все как есть… Сейчас полно ремесленников, а у тебя, мерзавца, есть интонация и искренность, и это важно. От этого щемит сердце, а сделанностью только восхищаешься (вот так — поругает и похвалит, вроде отвесит дружескую оплеуху)… Сейчас у всех подтексты, погруженные сюжеты. Тексты нужны, а не подтексты!.. Все эти нетленки быстро истлеют; только потрясут воздух, а оставят след червя на коре… Сейчас, перед лицом ядерной катастрофы, творческие люди растерялись, повернулись к семьям, копаются в себе. Вечные проблемы войны и мира, личность и общество отошли на дальний план. Потому и нет крупных полотен, романов…
Я привязался к Мазнину и ходил за ним как за поводырем, и слушал его, развесив уши; можно сказать, благодаря ему поумнел на голову, как бы окончил общеобразовательный университет. Оборачиваясь назад, вспоминаю, что Мазнин почти всегда громил меня и это шло мне на пользу — я подрихтовывал свои писания и они становились удобоваримей; но иногда он выдавал мне смертельные характеристики, после которых, не скрою, я сильно расстраивался. Например, когда я начал писать рассказы для взрослых, он, гад, врезал мне в поддых:
— Куда ты полез? Твой удел чирикать воробьем, а ты решил запеть иволгой! (Вот так сразу поставил меня на место).
Крайне редко я слышал от Мазнина слова одобрения (опять музыкального свойства, типа:
— Есть просто звук, а есть звук с вибрацией. У тебя с вибрацией.
А на мое шестидесятилетие в нижнем буфете ЦДЛ Мазнин, словно патриарх, встал с рюмкой водки и гаркнул:
— Тихо! Я буду говорить!
Он произнес впечатляющую речь о значении литературы в наше время (разумеется, с патетическими замысловатостями), закончив словами Лескова: «Мы не продавались ни за какие деньги». Обо мне сказал всего одну, но сильную фразу:
— Ленька никогда не служил желтому дьяволу!..
Понятно, и ругательства, и похвала особенно врезаются в память, ведь их слышишь не каждый день. Например, мои рассказы о животных поэт В. Устинов назвал «милосердной прозой», а редактор И. Жданов эти же рассказы — «схемами». Бывает, на тебя выливают коктейль из противоположных понятий. Как-то поэт Ю. Шавырин сказал мне:
— Пишешь длинно и все разжевываешь, но вообще интересно. И фамилия у тебя хреновая, возьми псевдоним.
А мой друг поэт Эдуард Балашов, как мне передали, отругал меня «за безбожье», но назвал «скрытым гением». (Ясно, он так не считает, просто склонен к мощным выражениям). Короче, литераторы швыряют копья направо-налево, совершенно не заботясь о жертве, а в тебе потом эти копья сидят, как занозы.
Мазнин бесспорно яркая индивидуальность, ключевая фигура в отряде детских писателей, фигура — та еще! — но одним особенно резко отличается от всех — своей филантропией. Он постоянно кому-то помогает, покровительствует молодым и даже возится с явными графоманами. Когда у него появляются деньги, он тратит их не считая, и тратит красиво: ему ничего не стоит купить костюм рабочему ЦДЛ Пал Палычу, отдать незнакомому человеку гонорар, который получил за вышедшую книгу (Воробьеву); бывало, выпьет и каждому встречному сует десятки-двадцатки. Когда пьяный водитель разбил мою машину, не кто иной, как Мазнин бросил нашим общим друзьям клич — «Надо скинуться Леньке хотя бы на подержанную машину».
Ко всему, Мазнин сделал великое дело: откопал в библиотеках десятки репрессированных и забытых литераторов. Ну, а с теми, кто добился высот, у него особый разговор — они не дождутся от него потока хвалебных слов, в лучшем случае — пару фраз, зато сполна услышат критики. Он ругал и Чуковского, и Маршака:
— Чуковский был злой старик. Никого не любил, ни детей, ни писателей. А Маршак… Если у Маршака отнять английскую поэзию, от него ничего не останется.
Особенно его раздражают популярные поэты эстрадники — их он называет «шушерой», а пародистов — «паразитами на теле автора» (художник Л. Токмаков выражается еще резче: «Пародисты — трупоеды, которые выискивают огрехи авторов»). Но, как ни странно, Мазнин хвалил Хармса, называл «Маяковским в детской литературе».
