— С женой и любовницей сложность одна — два раза приходится ужинать, — шутил Валерий Шульжик. — Ведь если не поешь дома, жена заподозрит неладное.
Но Мазнин терзался тем, что обеих женщин делает несчастными. Мы-то, его друзья, были уверены в обратном: что и жена и любовница высасывают из него все соки. В конце концов Мазнин выбрал лучший вариант — снял комнату и в уединении написал неплохие стихи.
Последней возлюбленной актрисе неудачнице Нелле, смазливой девице, приехавшей из провинции, Мазнин обставил квартиру, собрал библиотеку. Он совсем потерял голову от актрисы: возил ее в Прибалтику и на юг, устроил на съемки фильма, написал для нее пьесу. До Мазнина актриса была никто, с ним приобрела известность, но эта перемена не прошла даром — в ее отношении к Мазнину появилась небрежность, некое превосходство: она упрекала его за то, что он «топчется на месте» и за полгода написал «всего два стишка» — известное дело, какой бы горожанкой ни стала девица из провинции, рано или поздно проявится ее суть; золушки бывают только в сказках.
Как-то в клубе в пик своего разрушительного настроя эта штучка вообще выкинула плебейский номер — отчитала официанта за «чай с чаинками» и, хлопнув дверью, ушла.
— «Два стишка» — это ладно, а вот «чай с чаинками» — это дело серьезное, — горько усмехнулся Мазнин.
А я вспомнил, как неделю назад зашел в ресторан «Минск», где руководителем ансамбля был мой приятель пианист Борис Акимов. Мы взяли по рюмке водки, сели за оркестрантский столик и в этот момент в ресторане появилась делегация американцев во главе с Фордом.
— Они подписывают какой-то контракт с нашими деятелями, — объяснил мне Акимов. — Каждый вечер у нас ужинают.
В тот раз американцам, как всегда, накрыли стол на десять персон, а их пришло двенадцать. Метрдотель растерялся, засуетился.
— Что ж делать? — спрашивает.
А один американец, высокий, седой, «чепуха, — говорит, — сейчас все устроим», и пододвинул стол, стоящий рядом; пошел на кухню, притащил тарелки, вилки.
— Кто это? — спросил я у Акимова.
— А это и есть Форд.
«Вот что значит настоящая, врожденная культура, — подумалось. — Они опускают разные условности и выше всяких чаинок».
Все наши любовницы уже в прошлом, и за давностью времени мы говорим о них спокойно. Иногда и в компании с женами не держим язык на привязи, ударяемся, дуралеи, в романтические воспоминания, приукрашивая события и подтрунивая над собой. Жены в курсе всего, и принимают нас такими, какие мы есть, только посмеиваются над нами, старыми бабниками.
Много в чертяке Мазнине отличных качеств, кроме привязанности к разным идиоткам (такие, как я, и вовсе привязывались к порочным стервам); например однажды, будучи выпивши, на вечере памяти Барто он бросил вызов сильным мира сего, бесстрашно сказал правду в глаза и Михалкову и Алексину (по делу прочистил их, да так, что сам испугался своей смелости), после чего Кушаку приходилось всячески оправдывать его перед литературной властью.
Еще раньше Мазнин примкнул к поэтам В. Лазареву и Т. Глушковой, занимающих антисионистские позиции (хотя сам Лазарев еврей, он боролся с еврейской корпоративностью; в частности, воевал с поэтами песенниками Пляцковским, Резником, но позднее все же эмигрировал в Израиль). Понятно, за эту праведную деятельность, многие евреи повесили на Мазнина ярлык «антисемит», что жутко далеко от истины — на самом деле он антисионист.
В Мазнине силен дух противоречия. Стоило мне похвалить какого-нибудь литератора, как он разделывал его под орех (он умелец по этой части); если я начинал ругать, он восхвалял до небес. Я уже говорил, при Советской власти он открыто поносил партию; взяли власть «демократы», стал костить «демократию»:
— Ленин и Сталин все-таки были созидателями, а эти разрушители.
В мою изостудию ходила дочь Мазнина, а позднее и внучка. В свою очередь Мазнин ко мне относился, как к своему ученику. Ему очень не понравилось, что меня стали печатать во взрослых издательствах. Он даже буркнул:
— Хорошо писал, мерзавец, пока не почувствовал себя мастером.
Он, дурень, совсем сбрендил — хотел, чтобы я и в пятьдесят с лишним лет оставался подмастерьем, не чирикал больше, чем он позволит. Сам-то он почти остановился (за последние годы мало чего стоящего написал — ударился в политику), а мы все, хоть и со скрипом, но все-таки двигались вперед. Теперь-то он, старый брюзгач, — только подобие того великолепного бунтаря Мазнина. Теперь он не разглагольствует о своей гениальности — ударился в другую крайность:
— Пусть я не написал ничего значительного, но я никому не делал подлостей.
