Много лет Мазнин был примерным мужем и заботливым отцом и не зря слыл счастливцем. Но вдруг на него посыпались удары судьбы: жена совершила проступок и он ушел из семьи (позднее вернулся, но, понятно, все уже было не то), внезапно умер старший брат, за ним — мать; дочь не поступила в институт, вышла замуж, но вскоре вернулась домой с ребенком. Потом Мазнин где-то раскритиковал литературных генералов (в том числе С. Михалкова) и евреев (хотя сам наполовину еврей), и его перестали печатать, но он из породы стойких, не сломался.
Я помню похороны его матери… Мы приехали в подмосковную деревню на берегу Москва-реки. День был солнечный, жаркий. Покойную должны были отпевать в церкви и, в ожидании священнослужителей, мы с Мазниным закурили и прошлись по деревне.
— Здесь полдеревни носит мою фамилию, — сказал он. — Здесь прошло мое детство. По этому дубу я лазил мальчишкой, в этом пруду удил карасей… На этом месте почтальон вручил мне похоронку на отца.
Мы подошли к палисаднику, где какая-то старуха, дальняя родственница Мазнина, рвала цветы для покойной.
— А вот отсюда мой дед стрелял в царя, когда тот плыл на пароходе, — сказал Мазнин, но старуха сразу на него шикнула:
— Тише ты! Разве ж об этом можно говорить!
Мы свернули на кладбище, и Мазнин, кивая то налево, то направо, подробно рассказывал об умерших родственниках.
— А сюда положим мать, — он показал на свежевырытую могилу. — А рядом место для меня… Есть люди, которые чуть ли не со дня рождения готовятся к смерти или никогда не забывают о ней и попусту не тратят ни минуты и пекутся о своем здоровье, стараются продлить жизнь. Смешно! Ведь все живое должно умирать в свое время.
Мазнин всегда жил на износ, не экономил ресурсы здоровья, смолил папиросы, глушил водку — делал все, чтобы сократить жизнь. После смерти брата и матери вообще впал в крайность: составил завещание, привел в порядок архив — ясно, это было подведение итогов, настрой на Тот Свет (я все боялся, что он и гроб себе закажет и начнет думать, как бы покрасивей уйти из жизни). Однажды в застолье спрашивает:
— Вы знаете, где лежат умершие поэты?
— На кладбище, где ж еще? — усмехнулся Владимир Дагуров.
— Не-ет. Они лежат в искривленном пространстве.
И такие загадки задавал Мазнин. В те дни он то лихорадочно писал стихи, то ударялся в романтические приключения и устраивал их одно за другим, торопливо, как бы наверстывая упущенное. Случалось, увидев мельком какую-нибудь женщину, совсем терял голову и, забросив все, уезжал, сумасшедший, с ней в Таллинн или Ригу.
— Вот чудо! — восклицал. — Встречаешь незнакомую женщину, и она кажется совершенством, и сразу отдаешь ей душу!
Как-то выходим из Пестрого зала прилично нагрузившись, направляемся к гардеробу, а там две наши окололитературные дамочки, которые только что сидели за нашим столом, кидают монету — кому провожать Мазнина.
— Да вы что, — говорю, — поделить не можете?
— Но ведь он гений! — в один голос отвечают дамочки.
Кажется, в тот же вечер и сам Мазнин, идиот, это подтвердил:
— Все вы дерьмо, а я гений! (слово в слово повторил бессмертное изречение Авсарагова — они, недоумки, словно сговорились).
И что на него нашло? До этого бережно относился к друзьям — для каждого находил добрые слова, а тут вдруг с чего-то накрутил себя и его занесло — я прямо содрогнулся от его выпада. Позднее, он немного понизил себя в табели о рангах:
— …В детской литературе в первом ряду Чуковский, Маршак, Барто… Во втором — Берестов, Токмакова… Мы в третьем ряду — Кушак, я, Коваль, Яхнин (нас с Тарловским не упомянул — видимо, по этой классификации мы в четвертом ряду, а может и еще дальше, болтаемся где-нибудь в конце табели).
Как-то в вагоне метро мы с Мазниным разбирали чью-то рукопись (ехали в ЦДЛ). На «Баррикадной» выходим, Мазнин останавливается, оборачивается.
— Смотри, какая женщина сидела напротив нас.
Я смотрю — действительно, симпатичная особа смотрит нам вслед, улыбается. Мазнин машет ей, зовет с нами. Двери закрываются, состав отходит, женщина все смотрит на нас, улыбается.
— Эх! — вздохнул мой друг. — А ведь она могла бы изменить всю мою жизнь.
