Самое неприятное, трепло Яхнин в тот же день обзвонил всех своих знакомых и объявил им, что я антисемит; потом понял, что занимается чертовней, струсил, позвонил мне, начал изворачиваться: никому, мол, ничего не говорил, это Тарловский всем растрезвонил. Тарловский в свою очередь все свалил на Мезинова… У этих склочников началась душещипательная возня.
Через пару дней мы с Тарловским зашли в ЦДЛ, увидели за столом Балла с Кушаком; Балл сразу мне объявил:
— А Яхнин сказал, что ты стал антисемитом.
— Да нет! — вступился Тарловский. — Он против Березовского, Гусинского.
— А-а! — протянул Кушак. — Ну, тогда я тоже антисемит.
Вот такие в ЦДЛ бывают омерзительные разговоры. Кстати, Яхнин (да и Мезинов с Тарловским) считают, что мои взгляды на национальный вопрос — влияние Мазнина (нашли себе ложное утешение). Не понимают, старые дураки, что у меня есть и своя башка на плечах, и вообще в нашем возрасте, если сам к чему-то не придешь, черта с два кто изменит твои взгляды, тем более таким упрямцам, как я. А прийти к определенным взглядам не сложно, достаточно посмотреть наш телевизор — там ежедневно видны перекошенные от злости лица «демократов»; они открыто презирают нашу страну, оскорбляют наш народ. Вне всякого сомнения, евреи сами виноваты в антиеврейских настроениях, а антисемитизм — ответная реакция на распоясавшихся сионистов. Такое горькое рассуждение, такой неутешительный вывод.
В общем, целый месяц мы с Яхниным не созванивались, только через Тарловского узнавали друг о друге (понятно, оба переживали размолвку — куда деть предыдущие годы дружбы?!); потом все же раздался звонок от Яхнина:
— Давай встретимся, у меня есть немного выпить (нашел хороший повод. Хотя мог бы и сказать: «надо объясниться, мы что-то не поняли друг друга»).
Мы встретились в нижнем буфете нашего уже захиревшего клуба, он достал пузырек, я взял бутерброды; после первой рюмки, чтобы прийти к общему, сгладить разногласия, я вернулся к прежнему разговору, но Яхнин сразу дал понять, что у него прочные взгляды и он их не меняет:
— Не хочу об этом говорить!
А о чем говорить, как не о том, из-за чего мы разругались? Ведь, как говорится, не оглядываясь назад, не найдешь дорогу вперед. У меня, например, был к Яхнину серьезный вопрос — если у нас существовал антисемитизм, почему среди композиторов и режиссеров лишь единицы русских, а на эстраде и в детской литературе их вообще нет? Яхнину пораскинуть бы мозгами, неужели не ясно — недомолвки в серьезных вопросах исключают настоящую дружбу. У нас была прекрасная возможность все расставить по своим местам, назвать вещи своими именами, но Яхнин, старый таракан, увильнул от разговора; завел болтовню о малосущественных вещах и мы разошлись, каждый при своем. Смех с горечью! Два старых лысых черта, захмелевших, пропитанных табаком, не смогли найти общий язык.
Понятно, мне по-настоящему жаль, что Яхнин стал таким упертым радетелем еврейских интересов. Я думаю, допусти его сейчас к власти, он отыграется на русском народе за все, завинтит гайки до упора; ну, может, только таким, как я, бросит кость — разрешит что-нибудь напечатать. Э-хе-хе, неприятно об этом говорить, очень неприятно.
Мы с Яхниным по-прежнему считаемся друзьями, но естественно наши отношения немного покореженные, у каждого на душе остался — ну не булыжник конечно, — камешек. Теперь, на завершающем этапе нашей жизни, мы встречаемся — на выставках, на днях рождения и похоронах друзей, хотя, признаюсь, иногда я с теплотой вспоминаю то время, когда мы встречались ежедневно и нас связывало единогласие, общность взглядов не только на литературу, но и на многое другое — мы просто мыслили одинаково и часто в один голос говорили одни и те же слова — это было потрясающе, это было. Повторяю, те годы взаимопонимания не зачеркнуть, я с удовольствием прожил бы их заново. Не случайно и сейчас, касаясь житейских вопросов, я советуюсь не с кем-нибудь, а именно с Яхниным — он знает ответы на все вопросы. Его опыт, знание людей, острый ум и неподдельное участие в моей жизни многого стоят. (Узнав про мою язву желудка, он сразу выдал рецепт: «Не ешь три „Ж“ — жирного, жареного и желток»).
Собственно, теперь, на седьмом десятке, мы все встречаемся редко еще и потому, что нет-нет, да скручивают тяжелейшие болезни (хорошо, что еще терпимые, не добавилось бы мучительных, смертельных) — одного изводит радикулит, у другого отнимаются ноги, третьего замучило давление, четвертого аденома — все, как один, разваливаемся, наступила расплата за нашу потрясающую жизнь.
Заканчивая очерк о Яхнине, надо отметить — за долгие годы нашего общения он никогда меня не дурачил; немного хитрил, что-то умалчивал, но явно не дурачил, в отличие от других друзей литераторов. Я уже говорил, как Снегирев надул меня в «Детгизе», а Кушак в «Советской России». Недавно позвонил Альберт Иванов:
— Ну, ты скрытный! Я пришел в «Олма-пресс», сказал: «Надо печатать Сергеева, у него есть рассказы о животных», а они говорят: «Он у нас премию получил».
