Позднее в издательстве мне сказали, что вначале Иванов узнал про премию, а потом заикнулся про мои рассказы. Оказалось, он уже три года там печатал свои рассказы о животных, но обо мне не вспоминал. Как и Яхнин, кстати, но Яхнин хотя бы просто скрывал, а Иванов и скрывал, и врал — выставлял себя этаким благодетелем. («Что ж ты хочешь, он хитрец — тот еще! У него же мать еврейка» — пояснил мне А. Барков).
И, ради справедливости, надо Яхнина, старую калошу, погладить по лысине, но прежде ударюсь в небольшое рассуждение. Я заметил, в творческой среде восхищение работами товарищей — удел талантливых, уверенных в себе, а не очень талантливые или закомплексованные, или зацикленные на себе — равнодушны к работам других (некоторые и вовсе с радостью отмечают чужие недостатки, промахи). Так вот, эта черта — восхищение — начисто отсутствовала у Снегирева и у Цыферова, и у Постникова, и, конечно, у С. Иванова, Сергиенко, Коваля (эти восхищались собой); и, вне всякого сомнения, отсутствует у Успенского — здесь и говорить нечего. А вот к чести Яхнина надо сказать — он умеет восхищаться работами друзей без всякой зависти. Стариканы Кушак и Шульжик тоже умеют (если расчувствуются), но Яхнин выражает свое восхищение неподдельно, от всего сердца — в этом я абсолютно уверен, это он демонстрировал не раз.
И еще я знаю точно — когда один из нас двоих «заснет могильным сном», другому взгрустнется.
Ошеломляющий друг мой Валерий Шульжик на фотографии Геры, как и большинство моих дружков, улыбается. И улыбается во весь рот на любительских снимках, которые сделал я — особенно лучезарно на последнем, где стоит облокотившись на очередную машину, которую пригнал из Кельна на продажу, стоит и скалится во всю широченную физиономию. Он, старый хряк, явно доволен жизнью.
Шульжик самый остроумный и щедрый из моих друзей, и самый талантливый авантюрист (с замашками разбойника) из всех, кого я знал. Французы говорят: «Авантюрист — человек с жаждой жизни». У Шульжика этой самой жажды — хоть отбавляй! Непоседа, азартный балагур, раблезианец, неиссякаемый рассказчик, знаток анекдотов, он может весь вечер, без передыха, развлекать компанию (без всяких домашних заготовок); может выкинуть экстравагантный номер — прямо на улице упасть на колени перед какой-нибудь красоткой. Вокруг него прямо-таки электрическое поле юмора (его хлесткому юмору позавидовали бы и англичане; хотя, нет — у них юмор утонченный, а у нашего героя грубоватый). Рядом с ним, расточительным к своему таланту, особенно жалко выглядят (и без того жалкие) разные эстрадные массовики, вроде Измайлова, Задорнова, — недаром кое-кто из них даже записывает за ним его ослепительные остроты (бездарный пошляк Измайлов умудрился своровать и у Тарловского целый рассказ «Лукоморье»).
Сейчас Шульжик колоритный импульсивный старикан, прошедший огни и воды — пузатый, лысый, с огромным носом «рубильником» на круглой ряхе, а в молодости был похож на актера Бурвиля. Тарловскому Шульжик говорил предельно просто:
— Представь себе Марик, как ни странно, но я не еврей.
А мне объяснял подробней:
— Моя мать украинка, неграмотная женщина, работала официанткой, была контрабандисткой, возила спирт из Китая… А отец поляк, был интеллигентен, работал авиамехаником, с фронта вернулся израненный и вскоре умер…
Когда в компании русских литераторов заходит разговор о национальности и я говорю: «по словам Успенского и Шульжика, они русские», литераторы поднимают меня на смех:
— А их эстрадное хохмачество?! И вся их деятельность?! Достаточно посмотреть, как они пропихивают свои книги в издательствах!
Барков говорил прямо:
— Я был с Шульжиком в командировке в Германии. Так он там крутился только среди евреев, танцевал и пел еврейские песни. И здесь, сами знаете, он общается только с евреями, даже с Алексиным собирался писать пьесу. И всячески расхваливает Межирова, а тот картежник, будучи пьяным за рулем, сбил насмерть актера из театра Станиславского, но евреи помогли ему избежать суда и эмигрировать в Америку.
В детстве Шульжика, по словам его сестры, звали «еврейчик»; в юности он наслышался про «еврейскую морду», и сейчас, повторю, многие уверены — он еврей («практичный, настырный», «а как нахваливает своих, даже международного спекулянта Сороса», «а эмиграция в Германию?»). Шульжик ловко пользуется своей внешностью: с евреями он еврей, с русскими — русский, с поляками — поляк, с немцами — немец. (По словам Баркова, Шульжик говорил ему: «Саша, нам, русским, очень тяжело», а потом приходил к Алексину и говорил, что он еврей и его нигде не печатают). Шульжик, точно камбала, мгновенно вписывается в окружающую среду, ведь является профессиональным актером (в армии служил в ансамбле и был конферансье, позднее, закончив эстрадное училище, изображал вторую голову Тяни-Толкая во Владивостокском детском театре и считался лучшей Бабой Ягой на Дальнем Востоке).
