Опять я о себе, да о Красильникове разошелся, а ведь надо закончить о старом песочнике Мезинове. Хорошо хоть спохватился, а то еще не известно, куда бы занесло — склероз, что ли, крепчает? — потому и очерки получаются сумбурными. А то, что много болтаю о себе — ну, куда денешься — воспоминания о других по касательной задевают и тебя, и здесь трудно оставаться в тени; да и зачем прятаться, если на фоне дремучих приятелей можно показать свой светлый образ?
Ну, а Мезинов, Мезинов… Все чаще его мучает давление и глаза стали совсем некудышными — при чтении снимает очки и водит носом по страницам (а ведь в молодости, словно кот, видел в темноте), но о Божьем царстве при нем лучше не заикаться — сразу обрежет, он собирается стать долгожителем, у него еще навалом всяких планов.
Сейчас он сдает квартиру (понятно, не от хорошей жизни), а сам с женой и собаками обитает на даче, правда обзавелся мобильным телефоном — ему, деловому, без связи с городом никак нельзя. Перед его отъездом мы договаривались встретится, но он замотался с делами, и вот уже больше двух месяцев, как не видимся — для нашей дружбы огромный срок. Мне его, старого зануду, сильно не хватает.
Надо же! — только поставил точку, как он позвонил (почувствовал, что думаю о нем):
— Приезжай! Выступишь в местной школе, сделаешь богоприятное дело, тебя давно ждут. Потом посидим у меня, выпьем, поговорим, послушаем пластинки. Приезжай один, никого не бери, ну их всех на х… Обнимаю тебя и жду!
Впечатлительный друг мой Марк Тарловский занимает чуть ли не половину моего фотоальбома. Во-первых, он любит сниматься, а во-вторых, последние годы мы с ним часто выезжаем на мой участок и каждый раз я щелкаю его (обычно вместе с собаками). Но на всех моих снимках Тарловский серьезен или задумчив, а вот на единственной фотографии Геры улыбается — правда, как-то робко, смутно; можно подумать, перед нами — этакий застенчивый субчик с бледными чувствами и чистой красивой душой, но мы-то, друзья Тарловского, знаем, каков он ангелочек — его чувства далеко не бледные и, если что-то не по нему, ощетинится и орет будь здоров! — тараторит, псих, не дает вставить слово, да еще размахивает руками! Душа, конечно, у него красивая, но не очень — не заповедник красоты уж точно; и вокруг своей души он воздвиг сплошной забор — попробуй загляни!
Я нарочно оставил очерк о Тарловском под конец, потому что он самый «вдумчивый» из обоймы детских писателей и вообще стоит в стороне ото всех, как некое реликтовое растение. Мне иногда кажется, что он весь завернут в плотную оболочку или вообще живет в параллельном мире. Прямо скажу — говорить о нем, недотепе, трудновато; и не только потому, что после смерти Коваля и Сергиенко он стал ближе других и с ним связаны последние, самые осознанные годы, но и потому, что он растяпа, темнило и прохвост одновременно. Взять хотя бы его отношения с женщинами. Его тянет к ним со страшной силой (потенциально он сексуальный гигант), но когда доходит до дела, теряется, и сразу в кусты.
Он был женат всего полгода… и давно, еще до армии (говорю с его слов, может это и легенда, ведь ему наврать — раз плюнуть. Хотя, что я молочу? Как раз соврал-то он всего дважды — об этом позднее). Так вот, Тарловский только что вышел на пенсию, но до сих пор живет бобылем; и за все эти десятилетия у него было только два романа, по месяцу каждый. Такая насыщенная личная жизнь — предмет насмешек друзей.
— У меня все ненормально, — уныло говорит этот изгой и мучается — часто впадает в хандру, а то и в глубокую депрессию.
Друзья не раз знакомили его с женщинами, но у одной ему не нравится одно, у другой — другое, а если не к чему придраться, начинает взвешивать, прикидывать:
— А что будет потом? Что дальше? Да и деньги у меня бывают от случая к случаю…
Он хочет распланировать всю оставшуюся жизнь, идиот. Боится промахнуться.
С одной стороны его жутко тяготит одиночество (он им насытился вдоволь и готов выть от тоски), дурацкое положение, в котором он находится, с другой — он и пальцем не пошевелил, чтобы изменить это самое положение; он, словно опавший лист, плывущий по течению реки. И даже не лист, а дохлая рыба. Смотрит на женщин, как на деревья, и они, понятно, это чувствуют. Только взглянут, и сразу:
— С ним беда!
— С чего вы взяли? — допытываемся мы.
— Это сразу видно, — отвечают.
И попадают в точку. Ведь у них, у женщин, интуиция; даже у самых деревянных. Такие дела… И жалко его, дуралея, и злость берет, когда слышишь, как он мямлит:
— А если мы с ней не подойдем сексуально?.. А если подойдем, то как сойтись характерами?.. А если она начнет меня раздражать?
