— Марк только внешне нежный, тихий, а внутри жесткий, мраморный.
Давно известно, у каждого в жизни немалый выбор — не всем хватает отваги рисковать. Меланхолик Тарловский никогда не рискует, а потом хнычет:
— Завидую вам. У вас было столько прекрасных впечатлений.
Тарловский был сильно привязан к матери и жил только чтобы радовать ее. Мать с детства расписала всю его жизнь наперед. Школу он закончил в Орле, а после того, как семья переехала в Куйбышев, поступил на историко-филологический факультет пединститута, но, по его словам, «за пять лет учебы не записал ни одной лекции — сидел и думал о своем». Позднее его отец, в результате хитроумной комбинации, добился перевода в Москву.
Тарловский жил с родителями замкнуто; зарабатывал, рецензируя рукописи, отвечая на письма в «Пионере», изредка выступал перед детьми. Он был этаким положительным странным великовозрастным мальчиком, немного скованным, зажатым, от постоянных переживаний за самочувствие матери (она не работала, ссылаясь на головные боли и «расшатанные нервы» — целыми днями лежала и читала книги. Ее отец, дед Тарловского, как-то сказал: «Иди работать, сразу нервы станут крепче!» А отец Тарловского советовал сыну снять комнату и жить отдельно, поскольку «мать отрицательно влияет на твою психику». Но Тарловский не послушал отца — это была его роковая ошибка).
Когда нашему герою исполнилось тридцать семь лет, внезапно погиб его отец (поехал на автобусе в Можайск за молоком, на дороге произошла авария, все отделались травмами, а он погиб). Тарловский испугался, что трагедия доконает мать, и сказал ей, что отец в больнице; несколько лет по воскресеньям он убивал время в моей изостудии, а матери говорил, что ездил в больницу.
Повторюсь: как большинство сыновей в еврейских семьях Тарловский был сильно привязан к матери, но, если Яхнин, когда его мать заносило, мог раздраженно бросить: «Мам, перестань! Ну что ты говоришь ерунду!», то Тарловский закидоны и капризы матери сносил безропотно, только втихомолку скулил и плакал.
В конце концов мать догадалась о гибели отца Тарловского, но до ее смерти они так и играли в эту чудовищную игру. Целых тринадцать лет! Я помню то время: по вечерам он влетал в ЦДЛ и каждые десять минут бегал звонить матери, и часто после звонка прощался с нами:
— Ей плохо!
Мать постоянно говорила ему:
— Тебе надо общаться с друзьями, с девушками.
Но стоило ему на час отлучиться и позвонить домой, как слышалось:
— Приезжай скорей, мне плохо!
Это была какая-то патологическая привязанность, какая-то дикость. Своей звериной любовью мать губила сына, закабаляла его, делала из него неврастеника (постоянные нервные перегрузки сжигали его, временами он находился на грани помешательства), а когда окончательно слегла, попросту приковала к своей постели (бывало, вообще никуда не отпускала, вцепившись в руку). При всем том, мать была в полном сознании и прекрасно понимала, что калечит родную душу. Как-то даже сказала:
— После моей смерти ты будешь танцевать.
Короче, вместе с собой мать эгоистка забрала в могилу и многие годы сына (ему уже исполнилось пятьдесят лет).
После ее смерти Тарловский вздохнул с облегчением и немного ожил, но совсем немного — ведь как бы заново открывал мир, открывал с увесистым камнем на душе. Но годы шли, а ничего в его исковерканной жизни не менялось; чувство неполноценности, борьба с самим собой довели его до бессонницы. Недавно сказал мне:
— Я прожил свою жизнь в вяло текущем депрессивном состоянии, как под наркозом.
Он так и не состарился в свои шестьдесят лет, и выглядит этаким законсервированным, целомудренным пожилым мальчишкой, пловцом в канале без воды.
— Марк решил проблему бессмертия, — посмеиваясь, сказал Яхнин.
Тарловский мучается от одиночества и богатых сексуальных фантазий (мечтает об огненной любви), и ничего не хочет менять — никак не может выйти из своей внутренней тюрьмы, победить скуку, погасить разлад с самим собой. Ко всему страдает, что ему не пишется, но так и не возьмется за пьесу, которую когда-то начал писать (вначале хочет устроить личную жизнь), и каждый разговор начинает со вздоха:
— Настроение хреновое…
Очень точно сказал Шульжик:
— Марк живет в вечной мерзлоте.
А я злюсь на него задумчивого, мягкотелого, нерешительного, закаменелого, но еще больше — на его чудовищную мать, которая может вызвать только жалость пополам с презрением.
Временами Тарловский поступает, как полный остолоп: ни с того ни с сего в нем вдруг взыграет ребячество и он общается с молодыми литераторами, которые годятся ему в сыновья — те кадрят школьниц и он что-то смущенно вякает; с юными девами они катаются по дачам, выпивают, танцуют (на эти сборища его не надо уламывать), а потом наш друг по несколько дней не выходит из дома и по телефону плачется:
— Зачем мне все это надо? Чего поехал?!
Опять процитирую Шульжика:
— Мы все заканчиваем с женщинами, а Марк только начинает.
