Вот такой безмозглый типчик, ударенный Фрейдом. Бывало, не успеет познакомиться с женщиной, а уже обсуждает свои тревожные предчувствия, какие-то непредсказуемые последствия, то да се. А в снах видит идеальную женщину, с которой «великое родство душ». Похоже для него мечта о любви дороже любви в реальности. Короче, он никак не разберется в своих чувствах и тут нечего говорить — с ним все ясно, он, отщепенец, загнется в одиночестве. Хотя нет, не в одиночестве, но об этом дальше.
Тарловский пассивный, осмотрительный; он не совершил ни одного решительного поступка (и не только решительного — вообще никакого), даже к морю рискнул съездить всего два раза; первый — после того, как мы чуть ли не насильно впихнули его в поезд (и это при том, что его знакомая гарантировала жилье и питание у своей матери), второй раз — с Кушаком (тот уговорил его отдохнуть в своих владениях под Очаковым).
Даже когда я зову его с собой на участок, он закатит глаза к потолку и мнется, вяло тянет:
— Не знаю… Ну, как тебе сказать… Вообще-то можно…
Никогда не скажет: «Поеду», или «Не поеду». Такой своеобразный голубь, домосед, которого не выкуришь из квартиры.
— Живет как устрица в раковине, — говорит Мезинов. (А я вспоминаю Чехова: «Огромное счастье не считать себя необыкновенным и жить так, как живут все»).
Когда в ЦДЛ мы обсуждаем чьи либо стихи или рассказы, Тарловский сидит, точно сонная муха; если спросят его мнение «благоразумно промолчит» или уклончиво, обтекаемое промямлит:
— Я не могу сказать, что это плохо…
И опять-таки никогда не скажет в глаза: «Мне нравится то-то и то-то, а это не нравится». Зато за глаза сандалит без умолку; всех чихвостит, и грубых (правда, точных) слов не жалеет. К примеру, за выпивкой в нашей команде происходит всякое — случается громим друг друга — Тарловский загадочно помалкивает, никогда не назовет вещи своими именами (хочет для всех быть хорошим — и нашим и вашим), а потом каждого обзванивает и кроет остальных (в основном по делу), но чего стоял в стороне, когда надо было занять четкую позицию?! Хитрый, черт! Иногда за столом прямо бесят его умалчивания, сдержанные высказывания и попросту неискренность. Когда я за это его ругаю, он бестолково оправдывается:
— Я не всегда говорю то, что думаю.
Бывает, за столом он вообще делает вид, что дремлет, но ко всему прислушивается.
— Марк не спи! — говорит Шульжик. — Ты хотя бы изредка поднимай руку, чтобы мы знали, что ты жив!
Давно известно, самое сложное в жизни — общение людей друг с другом; инертность и замкнутость Тарловского отталкивает от него не только женщин, но и приятелей — те частенько звонят мне:
— Давай встретимся, только приходи один, без Марка, что ты его всюду с собой таскаешь?
А по телефону у нашего героя язык длинный. Может часами обсуждать кто какой, кто с кем — сплетник он первостепенный. Понятно, у него нет своей жизни, вот он и живет чужой. Справедливости ради надо отметить — печали и радости друзей он переживает искренне, совершенно искренне, почти как свои. А это многого стоит. Обычно как? Друзья лишь участвуют в жизни друг друга, поговорили о твоих проблемах и забыли; полностью жить твоей жизнью может только мать, хорошая жена, собака и крайне редко друг. Тарловский подходит к этим избранным ближе всех нас.
Одно время Тарловскому подыскивал подружку Яхнин, пока не плюнул на это дело, и не сбагрил неприкаянного мне, сказав:
— Я с ним мучился, теперь ты помучайся, хе-хе!
Но и у меня ничего не получилось. За это время он потерял, как минимум, трех отличных женщин. И не жалеет, гад. Настроил себя на то, что из этих сожительств ничего хорошего не вышло бы.
— Да ты попробуй, балда! — возмущался я. — Бросайся в омут, а там видно будет — может выплывешь счастливым. Бабы отличные и втюрились в тебя, поверь мне, я знаю о чем говорю. Учти, сейчас пролетают твои последние лучшие годы, «теперь или никогда», как говорил Штольц Гончарова.
Но разве его, замороженного, прошибешь! Каждому ясно, в любовных делах инициатива должна исходить от мужчины, а он, дурак, ждет, когда женщина бросится ему на шею, разденет и уложит с собой в постель.
— Не в этом дело! Ты ничего не понимаешь! — канючит, и зыркает на девиц, распаляет фантазию, мечтает о совершенной красотке.
Он, видите ли, тонкий, ранимый, мечтательный, ему надо влюбиться в женщину, привыкнуть к ней — он ведь не мы, террористы.
Он и внешне холеный красавчик (да еще изображает ангела) — ему, одинокому романтику, жить бы в прошлом веке, но он живет в нынешнем и мог бы быть посовременней. Кстати, так я думаю теперь, а много лет назад тоже был сентиментальным (не таким, как он, но все же был), даже сказал ему:
— У нас с тобой много общего.
Об этом он напомнил мне недавно:
— Мы выпивали в ЦДЛ и по дороге к метро много говорили. Потом ты сказал эти слова и вошел в вагон. А я стоял и ждал — обернешься или нет? Ты обернулся и помахал мне рукой…
Но меня-то жизнь побила и я стал крепче и жестче, а Тарловский так и остался задумчивым хилым романтиком (но только внутри — внешне-то как раз здоровяк). Хотя Яхнин считает наоборот:
