— Эта медаль почетная, — продолжала Евтушенко, и дальше стала объяснять разницу между всякими званиями, лауреатством и этой медалью.
Я понял только одно — что ее дают не за мастерство, а за долголетие в писательском Союзе, и отошел к стойке буфета; в очереди разговорился с кем-то и обо всем забыл. Через месяц Коваль мне говорит:
— Иди, получи медаль у Ирки. Я получил, а твоя тебя ждет. Я твои данные тогда записал.
Я махнул рукой и никуда не пошел. Но тут Мазнин стал меня донимать:
— Получи, получи медаль, пригодится. Ты ж, балда, Ирку тем самым обижаешь.
И Кушак насел:
— Возьми медаль, дурак! В какое положение ставишь Ирку?!
Потом Евтушенко сама подловила меня в ЦДЛ и вручила медаль:
— Нам дали на Союз всего сто медалей, но именно тебе в первую очередь я и хотела ее дать, потому что ты никогда ничего не просишь, никуда не лезешь.
Я поблагодарил Евтушенко, но сказал:
— На фиг она мне нужна?
Кто бы мог подумать, что спустя несколько лет, когда произойдет «криминальная революция» и наступит разбойничье время, когда меня совершенно перестанут печатать, и я буду жить только на пенсию, благодаря этой штуковине, смогу хотя бы меньше платить за квартиру. Ну, а до этих событий я решил вновь, как в юности, походить в библиотеку «Ленинку», поскольку за последние годы почти ничего не читал. Пришел записываться, но получил от ворот поворот.
— Уже давно записываем только тех, кто имеет диплом об окончании института, — строго сказала регистраторша.
— Диплома у меня нет, — говорю, — но я член двух творческих Союзов (второй — журналистов, где я состоял в секции графиков).
— Все равно. Нам нужен только диплом.
— Как же так? — растерянно бормочу и бросаю последний козырь: — У меня есть медаль.
— Мы и с орденом не записываем, — безжалостно, как оплеуху, выдала регистраторша, но подумав, сказала: — Подождите, я позвоню в дирекцию…
С превеликим трудом, после долгих телефонных разговоров, мне выдали читательский билет. И все благодаря медали. А между тем, в каталоге библиотеки числилось около десяти моих книг.
К моему шестидесятисемилетию Московская писательская организация выпустила сборник моих рассказов «Заколдованная» (сто экземпляров) и за него дала премию им. С. Есенина. Эта премия не от каких-то олигархов, она от истинно русской организации и от честных людей. А потом я получил Первую премию за повесть о своей собаке «Железный Дым» (Всероссийский конкурс на лучшую детскую книгу о животных). Благодаря этой премии, вышла книжка о Дыме с его фотографией на обложке — для меня это лучшая память о моем лохматом друге и наших с ним байдарочных походах.
После смерти матери ко мне зачастили друзья — где ж еще удобней собраться? — от ЦДЛ всего-то пятнадцать-двадцать минут на такси (за три рубля), да и места в квартире полно, всегда можно переночевать; кое-кто заваливался с подружками, а я шел с собаками на озеро, или оставлял ключи и направлялся в писательский клуб. Случалось, мои дружки (из числа женатиков) ночевали у любовниц, а женам говорили, что засиделись у меня, «заговорились, ну и остались»; мне не раз приходилось перед этими женами выкручиваться (в их глазах я был беспробудный пьяница и вообще конченый человек — понятно, такой взгляд я решительно отвергал).
Смех разбирает, когда вспомню дружков, перебывавших у меня. Вот уж были растяпы так растяпы! Одни толком охмурить женщин не могли — ползали перед ними на животе, читали стишата (рассматривали встречу с какими-нибудь никчемными особами, как величественное событие), а эти особы со скучающей миной поглядывали на часы. Другие атаковали женщин слишком напористо (позднее мне приходилось чинить мебель и выслушивать от соседей претензии за шум и всякие непристойные словечки). Что и говорить, дружки у меня один чудаковатей другого. Некоторые из них уже на небесах и теперь в компании мы часто потешаемся над ними. Всякие праведники нас осуждают, а мы в ответ:
— Когда дадим дуба, пусть смеются над нами!
Именно в то время у меня появились новые серьезные друзья: прозаики Владислав Егоров, Михаил Ишков и драматург Валерий Шашин. С этой троицей я выпил бочку водки — никак не меньше, и вел захватывающие разговоры и огненные споры. К слову сказать, мы были пьющие, но не любили пьяных — тех, кто сильно перебирал и «керосинил» ежедневно без всякой меры; с такими нам было не по пути, мы все-таки корпели над рукописями.
