Сатирик Егоров мощная личность — большой, тучный, с вертикальной полоской торчащих усов «каплеуловителями» — а ля Гитлер, не упускал случая поучить меня житейским премудростям (он был старше на год), даже тем, которые мне были совершенно не нужны (банному делу, изготовление холодца, всяким соленьям, моченьям), но всегда это делал тактично и, вроде бы, ленивым, глуховатым, но теплым, обволакивающим голосом. Он вообще выглядел сонливым толстяком — казалось, положи его на пол и он тут же уснет. Только разговоры о литературе действовали на сатирика освежающе; отстаивая свои взгляды, он вначале повышал голос, а потом и начинал горлопанить. А окончательно расходился в спорах о политике — тут уж его, бывшего журналиста «Правды», задевало за живое, у него появлялась молниеносная реакция, лидерские замашки: он багровел, на несогласных зыркал испепеляющим взглядом, рычал и рявкал, стучал палкой (последние годы он болел и ходил с трудом); от его всесокрушающего напора оппоненты смолкали и съеживались, а единомышленники расправляли плечи — им сатирик подмигивал — мол, пока я с вами, вы в безопасности.
Егоров был крайне вспыльчивым, за его внешней невозмутимостью и спокойствием (порой даже вялым равнодушием) всегда чувствовалось страшное внутреннее напряжение — достаточно было одного неосторожного слова, чтобы в его глазах появился воинственный блеск; еще пара слов — и он рвался в бой (как-то, разбушевавшись, даже дал в морду таксисту хаму). Такой в нем был богатый ассортимент чувств, я называл его «Старый вояка».
Загородник Ишков, высоченный, с копной седых волос и, как и Егоров, усатый, но в отличие от усов сатирика, его усы горизонтальные, и не в пример сатирику, Ишков постоянно настроен на борьбу, он жить не может без споров на любую тему, и надо признать, от него исходит дух победителя. Будучи историком, Ишков клепал фундаментальные исторические романы и натаскивал меня по части далекого прошлого нашего Отечества. Скажу сразу — знания у моего друга колоссальные, спору нет (рядом с ним я чувствовал себя хилым горожаниным в джунглях), но его романы (из серии «Великие тираны» — все эти Калигулы, Ироды, Коммоды) обрушивают на читателя дюжину имен и фактов, но плоховато создают экспозицию Древнего мира (в реальности или близко к ней), от этого все выглядит немного схематично, так мне кажется. И вообще не ясно, для кого рассчитаны эти книги; если для студентов-историков — это одно, это куда ни шло, а если для неподготовленного читателя, вроде меня, — то это труднопреодолимое чтиво. Хотя, конечно, блок его романов впечатляет своей массой — представляю, сколько наш друг просидел в библиотеках и в интернете, это адская работа.
Ишков все сокрушался, что у него «нет имени» (хотя его романы продаются во многих магазинах, а «имя» есть у тех, кого «раскручивают», известное дело — за деньги). Как-то заявил:
— Эти мои романы — моя последняя надежда.
— Надежда на что? — попытался я уточнить.
— На то, что сделаю имя, стану известным, — историк пустил в ход оружие ближнего боя.
— На фига тебе это?
— Ну ты даешь! — историк злодейски сверкнул глазами и дал залп из тяжелого орудия: — Не понимаешь что ли — сразу другое отношение к тебе, сразу пойдут заказы! — и, как бы собирая военные трофеи, заключил: — У тебя нет заказов, потому что ты неизвестный.
Во время разговоров о литературе Ишков становился не просто резок в оценках, он становился беспощаден, никому не давал спуску (особенно тем, кто писал развлекательные рассказики, и популярным детективщикам, которых рвали на части); от него только и слышалось:
— Дурь какая-то! Суррогатная проза!..
Как-то прочитал рассказы Валерия Рогова (нашего общего приятеля, прозаика тяжеловеса, работающего основательно, со знанием дела) и в редакции «Советский писателя», будучи выпивши, врезал автору в глаза:
— Хреновина!
Рогов пожал плечами и, расстроенный, вышел из комнаты. Шашин, который присутствовал при этом, набросился на Ишкова:
— Мишка, ну что ты молотишь?! Прочитал два рассказа, ничего не понял, оскорбил человека. Ты знаешь, что у Рогова есть отличный роман?
Когда Рогов вернулся, Ишков воскликнул:
— Валера, ну прости! Хочешь, встану перед тобой на колени? — и брякнулся на пол; потом поднялся, — но пишешь плохо.
Ишков никак не мог расстаться с провинциальными замашками — частенько кого-то изображал, (здесь его талант очевиден, здесь он накопил достаточно мастерства). Взять хотя бы его наигранные предпосылки:
— Можно выругаться?
Или:
— Можно я скажу прямо? Я по-другому не могу. Мне твоя вещь понравилась (тому же Рогову).
А то вдруг выступает в роли сурового судьи. Недавно выдал Шашину весомое обвинение:
— Хороший ты был мужик, пока не бросил пить.
А потом досталось и мне (когда я что-то ляпнул):
— …Ты это серьезно? Я все ждал, когда ты скажешь то, что ясно и детям. Дождался, ха-ха!
Но у Ишкова есть немалое достоинство — он умеет слушать собеседников, и не раз произносил:
— Да, ты прав, а я не прав.
