– Простите, если задаю слишком много вопросов. – Я села прямо. – Хотите, чтобы я ушла?
– Нет. Останьтесь еще. Поговорите со мной. – Уилл сглотнул. Его глаза снова открылись, и он поймал мой взгляд. Он выглядел невыносимо уставшим. – Расскажите мне что-нибудь хорошее.
Помедлив мгновение, я откинулась на подушки рядом с ним. Мы сидели почти в темноте и смотрели, как снежинки на мгновение вспыхивают в лучах света и исчезают во мраке ночи.
– Знаете… я просила папу о том же, – наконец откликнулась я. – Но если я расскажу вам, что он говорил в ответ, вы подумаете, будто я сумасшедшая.
– Еще более сумасшедшая, чем мне кажется?
– Если мне снился кошмар, или было грустно, или я чего-то боялась, он пел мне… – засмеялась я. – Ой… я не могу.
– Говорите.
– Он пел мне «Песню Абизьянки».
– Что?
– «Песню Абизьянки». Я думала, ее все знают.
– Поверьте, Кларк, – пробормотал он, – я впервые о ней слышу.
Я глубоко вдохнула, закрыла глаза и запела:
– Господи Иисусе.
Я вдохнула еще раз:
Последовало недолгое молчание.
– Вы сумасшедшая. Вся ваша семья сумасшедшая.
– Но это помогало.
– И вы ужасно поете. Надеюсь, ваш папа пел лучше.
– По-моему, вы хотели сказать: «Спасибо, мисс Кларк, за попытку меня развлечь».
– Полагаю, она ничуть не хуже психотерапевтической помощи, которую я получаю. Хорошо, Кларк, расскажите что-нибудь еще. Только не пойте.
– Гм… – Я немного поразмыслила. – Ну ладно… вы заметили на днях мои туфли?
– Трудно было не заметить.
– В общем, мама утверждает, что моя любовь к странной обуви началась в три года. Она купила мне бирюзовые резиновые сапожки, усыпанные блестками… Тогда это была большая редкость… Дети носили простые зеленые сапожки или красные, если повезет. И по ее словам, я носила их не снимая. Я ложилась в них в кровать, купалась, все лето ходила в них в детский сад. Эти блестящие сапожки и пчелиные колготки были моим любимым сочетанием.
– Пчелиные колготки?
– В черно-желтую полоску.
– Великолепно.
– Только не надо грубить.
– Я не грублю. Это звучит отвратительно.
– Может, для вас это и звучит отвратительно, Уилл Трейнор, но, как ни странно, не все девушки одеваются, чтобы понравиться мужчинам.
– Бред.
– Вовсе нет.
– Все, что женщины делают, – ради мужчин. Все, что люди делают, – ради секса. Вы разве не читали «Красную королеву»?[30]
– Понятия не имею, о чем вы говорите. Но могу заверить, что сижу у вас на кровати и пою «Песню Абизьянки» не потому, что пытаюсь вас соблазнить. А когда мне было три года, я очень-очень любила полосатые ноги.
Я осознала, что тревога, которая терзала меня весь день, с каждым замечанием Уилла постепенно отступает. На мне больше не лежала вся полнота ответственности за бедного квадриплегика. Я просто сидела и болтала с исключительно саркастичным парнем.
– И что же случилось с этими великолепными блестящими сапожками?
– Маме пришлось их выкинуть. Я заработала ужасный грибок стоп.
– Прелестно.
– И колготки она тоже выкинула.
– Почему?
– Я так и не узнала. Но это разбило мне сердце. Я больше не встречала колготок, которые полюбила бы так же сильно. Их больше не делают. А может, делают, но не для взрослых женщин.
– Странно.
– Смейтесь-смейтесь! Неужели вы ничего не любили так сильно?
Я почти не видела его, комната погрузилась в темноту. Можно было включить лампу над головой, но что-то меня остановило. И я пожалела о своих словах, как только поняла, что́ именно сказала.
– Отчего же, – тихо ответил он. – Любил.
Мы еще немного поговорили, а затем Уилл задремал. Я лежала рядом, следила, как он дышит, и время от времени гадала, что он скажет, если проснется и обнаружит, что я смотрю на него, на его отросшие волосы, усталые глаза и жидкую бороденку. Но я не могла пошевелиться. Я словно оказалась на сюрреалистическом островке в реке времени. В доме не было никого, кроме нас, и я все еще боялась оставить его одного.
Вскоре после одиннадцати я заметила, что Уилл снова начинает потеть, а дыхание его становится поверхностным. Я разбудила его и заставила принять лекарство от жара. Он ничего не сказал, только пробормотал «спасибо». Я поменяла верхнюю простыню и наволочку, а когда он наконец снова заснул, легла на расстоянии фута от него и спустя немало времени тоже заснула.
Я проснулась от звука собственного имени. Я находилась в школе, заснула за партой, и учительница барабанила по классной доске, повторяя мое имя снова и снова. Я знала, что должна быть внимательной, знала, что учительница сочтет мой сон актом неповиновения, но не могла оторвать голову от парты.
– Луиза.
– Мм… Хррр.
– Луиза.
Парта была ужасно мягкой. Я открыла глаза. Надо мной весьма выразительно шипели:
