— Дааа, — чешет лысую репу Шмель, — Пиздец. Я понял о чем речь и что за место. Там просто задница. И медиков там толковых нет. По крайней мере узкоспециализированных.
Другого от нашей реальности я не ждал. Но все таки надеялся, что ну просто… нет связи там, и все. Засунул свою интуицию поглубже…
И вот эти его последние слова просто сука убьют мою Куклу. Они для меня как приговор. Для нее тем более.
Ничем не помочь.
— Вадь, — начинает Клим, — Давай батю проси, пусть поможет.
— А кто у нас батя? — задаю наводящий вопрос. Потому что совсем не вкуриваю.
— А батя у нас не последний человек в нашей военной авиации, и он нам точно может помочь. Генерал Овчинников. — сухо отвечает Клим, и от его слов Шмель морщится сильнее, будто ему это все не очень приятно.
— Я с ним не в ладах, ты же знаешь Клим.
— Да засунь ты свои «не лады» в задницу. Он привык к твоим залетам. Тут хорошему человеку помочь нужно!
— Блять… — вновь закуривает лысый. — Щас. Но ничего обещать не смогу— достает трубу из кармана и отходит в сторону.
— Все хорошо будет, вот увидишь. — Клим подбадривает меня и хлопает по плечу. А у меня в грудине огромная дыра и от хлопка друга звон под ребрами звучит громко.
Мне просто воздуха не хватает потому что если Олька разочаруется… если она просто перестанет смотреть на весь мир своими огромными и чистыми глазищами полными света и теплоты… я сдохну. Потому что я приложил руку ко всему и помочь сука не могу.
И я должен исправить многое. То, что в моих силах.
— Так, батя сказал, что сегодня вылет спецборта туда. И по пострадавшему он ничего сказать не сможет. Сейчас. Остается только ждать. Но в списках его фамилия мелькает. Тяжелый.
От полученной информации все мои надежды летят в задницу. И я сука всего лишь гинеколог а не господь бог.
— Дай мне свой номер, — просит Шмель, — как только станет что-то известно я позвоню.
На этом мы расходимся.
Я иду на работу через дворы. Дует холодный весенний ветер, забирается под куртку где и без того холодно и темно. По дороге, здороваюсь не глядя, с санитарами курящими недалеко от входа.
Гардеробщица причитает в стороне, видя, что совсем не реагирую на нее. Привыкла к улыбкам и шуткам. А мне похрен.
Вот такой какой есть: растрепанный и не бритый. Уставший и, черт знает когда, жравший, я вновь поднимаюсь в свое отделение.
У Чумы узнаю о состоянии Оли. Захожу к Аленке в палату… к Ольке я сейчас пока что не могу. С «пустыми руками»… без информации. Не смогу смотреть в ее глаза без возможности подарить хотя бы малую надежду. Один единственный шанс.
Аленка посматривает на меня подозрительным взглядом, заверяю, что у нее все хорошо и, что у меня проблемы другого характера. Она же не лезет в душу, но взгляд меняется на понимающий и теплый.
Да да… кто бы нам сказал, еще всего лишь пару месяцев назад… что будет вот так.
Она с беременностью от врача. Своего шефа. И я… козлина такая… обидевший девочку, своего ординатора. А теперь не знающий, что делать и как поступить.
Я который бил себя в грудь и ставил на первое место свои принципы. Сейчас боится зайти в плату где лежит Олька. Одинокая и потерянная. А я не могу ее утешить - не позволит. Не разрешит дотронуться до нее. Не поделится тем, что у нее на душе и в мыслях.
Делаю обход, пью горький осточертевний кофе, шикаю на весь младший медицинский персонал, боящийся ко мне хмурому подходить и просто не выпускаю из рук телефон, ожидая звонка от Шмеля.
— Илья Валентинович, — окликает меня тихий голос в коридоре.
Отрываюсь от просмотра карт на сестринском посту и поднимаю голову.
Света, подруга Оли, мнется у двери в отделение, перекладывает сумку из руки в руку.
— Я к Оле пришла, мне можно?
— Здравствуй, можно. Если она не спит. И не долго. Вот эта палата, — указываю на дверь. Светка козочкой бежит, шкрябается в дверь и заныривает внутрь.
Вновь опускаю невидящие глаза в карточки. Вчитываюсь в анализы и открываю журнал.
Буквы плывут, телефон молчит. К Оле хочу, но нельзя. И меня все сука бесит, особенно бессилие и невозможность изменить что-то.
Я бы мог напроситься на борт самолета. Но… нахрен им там гинеколог? Был бы я хотя бы травматологом или нейрохирургом. Но нет. Глупость все.
— Илья Валентинович, — вновь поднимаю голову на тихий голос Олиной подруги, — Мне нужно вам кое-что рассказать. Личное и важное.
Глава 48. Папина дочка
Туман.
— Где мы можем с вами побеседовать, чтобы никто не мешал? Есть такая возможность? — с надеждой в голосе.
— Пойдем, — веду ее в сторону второй палаты, она одиночная и пациентку выписали сегодня. — О чем ты хочешь поговорить? Присаживайся, — указываю Свете на одиночный стул у окна. Сам на кровать приземляюсь.
Я так устал, что мне кажется, я бы уснул сидя, стоя… как угодно. Перманентное состояние цейтнота на работе усугубляется пиздецом в личной жизни.
Ольку в чувство привел. Аленку сторожу. И все в одно время. Нервы, нервы…
— Мне кажется, я должна вам это рассказать. Ляля не решится, — Света теребит край свитера тонкими пальцами, волнуется, переживает за подругу и я это понимаю, вижу.
