— Как-то здесь был Важ, и я спросила его то же самое. И он ответил мне: «Ну, подруга, у каждого своя вера. Мы не верим в эти штуки. Но если ты веришь, уважаем твою веру». Именно так он сказал, я запомнила хорошо. Чего ты хочешь? Мне нравится, когда у моего малыша медальон на шее. Мне кажется, так он лучше защищен от разных напастей.
— Значит, ты, подруга, в это веришь? Так мы тебя за это не осуждаем, ты же знаешь.
— Ты спросил, верю ли я в это? Да, это моя вера. Я чувствую, моя вера уже не такая сильная, как раньше, и это не дает мне покоя. Я многое поняла с вами, и то, что было для меня новостью, чудесами, в которых я видела власть бога, оказалось простыми явлениями природы.
Консейсон скрестила на груди руки.
— Я тебе сказал, что чувствую — с медальоном мой мальчик лучше защищен. Раньше бы я вручила защиту сына богу. Теперь я больше верю в чистоту, в гигиену, в свежий воздух. Прости меня, боже, за мои слова, — добавила она испуганно.
— Я еще молюсь, — продолжала Консейсон. Склонившись над корзиной, она поправила одеяльце, и снова ее лицо приняло то нежное и ласковое выражение, с каким только матери смотрят на своих маленьких детей. — Я еще молюсь. Я прошу бога защитить моего сына, моего мужа, свободу товарищей, чтобы победило наше движение, чтобы бог охранял партию.
Она замолчала, улыбаясь, словно говорила: «Если бог станет на нашу сторону, разве это не на пользу?»
— Если мы будем хорошо работать, — язвительно заметил Антониу, — он наверняка исполнит твою просьбу.
— Исполнит? — В голосе Консейсон была радость.
У двери послышались шаги, и вразвалку вошел Перейра.
— Все готово, — сказал он, пожимая руку Антониу. — Все идет как нельзя лучше.
— Идем?
— Сначала ты пообедаешь с нами, — ответил Перейра. — У нас есть время.
Собрание на этот раз состоялось в домике Жерониму, расположенном за поселком, у самой дороги.
Позади дома, в тени высокого виноградника, поставили стол, на него бутыль вина и несколько стаканов. Это делалось не столько для удовольствия, сколько для того, чтобы оправдать присутствие нескольких человек.
У Жерониму была большая семья, сыновья и дочери всех возрастов; они сидели на крыльце, вертелись на дороге или по окрестным полям, чтобы сразу предупредить отца, если вблизи появится кто-нибудь подозрительный или просто посторонний.
Только один девятилетний сорванец застыл у стола, где собрались взрослые. Сидя на полу, неподвижно уставившись на людей, он пробыл так почти весь вечер, хотя отец несколько раз говорил, чтобы он шел к своим братьям, и мать пыталась забрать его.
Кроме Перейры, Гашпара и Жерониму, Антониу встретил здесь Тулиу (с завода Гашпара) и незнакомого товарища лет тридцати. Коротко подстриженные волосы, жесткие, как щетина, придавали ему вид военного. Антониу принял его сначала за Мануэла Рату, которого не знал. Однако товарищи представили его как Висенти, не члена бюро, но ответственного за один из крупнейших заводов. Висенти входил в Координационную комиссию рабочего движения.
— Мы договаривались иначе, — сказал Антониу.
Товарищи переглянулись.
— Говори же, говори. — Гашпар подтолкнул Перейру.
— Да, иначе, — непринужденно начал Перейра. — Однако, поразмыслив, мы пришли к выводу, что рано заменять Гашпара. Особенно сейчас. Товарищ Рату хотя и имеет определенные заслуги и находится в этих краях, мы не знаем его достаточно, чтобы ввести в бюро.
Антониу подчеркнул важность работы Гашпара в руководстве профсоюза, легальную основу этой работы и посоветовал ему не принимать участия в подпольной деятельности бюро.
Встал Тулиу и сказал:
— Если нас покинет товарищ Гашпар, что мы сможем сделать? У него, а не у нас все нити в руках. Кроме того, Гашпар есть Гашпар.
Гашпар мало говорил, но у Антониу сложилось впечатление, что за всеми мнениями стоял он. Так оно и было на самом деле. Гашпар полагал, что он должен оставаться в бюро, он был убежден, что без него вся работа развалится.
— Лучше отлежим на то время, когда кончится забастовка, — протянул он.
— Именно забастовка, — перебил Антониу, — одна из причин, требующих выхода Гашпара из бюро.
Антониу не удалось настоять на своем. Затем ему рассказали об открывающихся прекрасных возможностях, об усилении борьбы и не только о возможности, но и о необходимости перейти к высшим ее формам вне зависимости от того, что произойдет в других местах района.
— Если партия вовремя не говорит «да», — пророчествовал Висенти, — рабочий класс встает во главе партии.
Он рассказал, как в одном из цехов произошла стихийная получасовая забастовка, хотя коммунисты и были против.
— В этом случае мы пошли на поводу, — продолжал Висенти, — и это нам серьезное предупреждение. Ведь то же самое может произойти на всем заводе. Рабочие хотят бороться. Наш долг быть во главе, а не в хвосте. Направлять и указывать путь.
— Товарищ настроен чересчур оптимистически насчет своего завода, — проговорил Гашпар, повернувшись к Антониу.
