У Элваша был обновленный вид: залатанная и застегнутая на все пуговицы одежда, вымытое лицо. Как и Мария несколько дней назад, Антониу отметил, что такая опрятность придает бродяге еще более жалкий и ничтожный вид, чем когда он был едва прикрыт лохмотьями.
— Хотите знать, сеньор Лемуш, — сказала соседка, — Элваш говорит, что скоро уйдет смеяться на тот свет.
Насыпав на бумагу табаку, Антониу протянул бродяге. Тот отказался, но, посмотрев, как Антониу скручивает козью ножку, попросил табаку взаймы.
Антониу пошел в дом за табаком. Элваш смотрел на Марию своим бесцеремонным взглядом, на лице его, вымытом добела, играла меланхолическая улыбка.
Антониу вернулся с табаком и протянул бродяге. Тот забрал табак, поблагодарил и распрощался. Отойдя на несколько шагов, остановился и посмотрел на небо.
— Слышишь? — спросил он торжественно. — Пошли завтра хороший день, как и сегодня. Моей сестре очень нравится такая погода. Не забудь, слышишь? И пошли ей хлеб насущный, и пошли ей веселье, и пошли ей цветы.
Соседка засмеялась. Мария покраснела и, полузакрыв глаза, сквозь свои черные ресницы долго смотрела на кусты, за которыми исчез Элваш.
Поговорив с соседкой, они вошли в дом; Антониу притянул к себе Марию. Опустив руки, она позволила обнять себя.
— Ты не скучала по мне? — спросил Антониу.
Взгляд его был одновременно и довольный и грустный. Он взлохматил ее пышные волосы и еще крепче прижал к себе. Каким счастливым чувствовал себя Антониу! Напрасны его печали и подозрения. Мария его верная подруга, она вновь с ним, нежная, теплая, трепещущая. Дорогая, дорогая подруга!
Антониу нужно было уезжать двухчасовым ночным поездом. Поэтому после ужина он попросил Марию лечь с ним.
Она снова помрачнела, отказалась и села за стол работать. В начале первого она встала из-за стола и пошла будить его. Она говорила сухо, словно пыталась избежать любой фамильярности, не дать ему повода строить какие-то иллюзии.
Жерониму встретился с Мануэлом Рату, чтобы договориться о распространении листовок. На прощание Жерониму вручил товарищу конверт.
— Друг, который был здесь, оставил это для тебя. Я чуть не забыл.
Мануэл Рату положил конверт в карман и пошел домой. Беспокойные пальцы ощупывали бумагу, как будто могли угадать содержание письма. Новости от жены? Едва ли. Несколько дней назад он уже получил от нее письмо, да она никогда и не передавала ему писем по партийным каналам.
Что же это могло быть?
Любовниц он не имел. Жена оставалась единственным, что у него было. Единственным. Склонив голову, отгоняя ужасные воспоминания (всегда одни и те же, одни и те же, всегда тот сосновый бор, всегда те же полицейские, всегда то смеющееся лицо, всегда то мертвое тело), Мануэл Рату вошел в дом, где снимал комнату.
Хозяйки, две сестры среднего возраста, обе в черном, обе в очках, занимались шитьем при слабом свете лампы. Каждый раз, как он возвращался домой, они немного беседовали с ним, так как считали в своем неведении, что могут развеять плохое настроение жильца.
— Вы не знаете? — произнесла старшая сестра, поднимая очки на лоб. — В понедельник все остановится!
— Что остановится? — поинтересовался Мануэл Рату.
— Все остановится, дело идет к забастовке, — сказала вторая сестра, смотря поверх очков и продолжая шить. — Серьезно, вы об этом не слышали?
— Так, краем уха, — ответил Рату, сжимая в кармане конверт. — Мало ли что говорят.
— Это совершенно точно, — настаивала одна из женщин. — Кто это сказал, слышал от самого Гашпара, который слов на ветер не бросает.
Третий раз за сегодняшний день разные люди говорили ему о забастовке, связывая ее с именем Гашпара.
— Мне рано вставать, — сказал Рату, направляясь к себе в комнату. — Спокойной ночи.
На конверте не было обратного адреса, внутри лежал большой свернутый лист бумаги с отпечатанными стихами.
«Стихи? Это не для меня, — подумал Мануэл Рату. — «Романс о крестьянке». Это ошибка».
Положив конверт и листок на стул, он стал укладываться.
Утром рано вставать, до работы встретиться с товарищами, ответственными за пропаганду. Он очень хотел спать. Уже разбирая постель, взял листок и прочел:
Плачут поля пшеницы И красные маки.
С волнением прочитал все стихотворение. Закончив, трясущимися руками взял листок и снова перечитал, как будто не сразу понял смысл. А когда дошел до места, где говорилось:
он лег на кровать, уткнулся лицом в листок бумаги и зарыдал.
В соседней комнате хозяйки услышали странный звук, доносящийся из комнаты жильца, — будто скулит собака. Они посмотрели друг на друга.
— Ты видела, как он ее привел? Я не видела.
Эрнешту и его жена ушли в поле, оставив дома одну Анику. Аника перелезла через ограду, перешла дорогу и побежала к дому своей подружки.
Сидя на пороге, Роза вязала и разговаривала с Эрмелиндой, Она взяла девочку на руки и посадила себе на колени.
— Итак, моя красавица, — спросила Роза Анику, — ты осталась одна?
Аника утвердительно кивнула головой.
