Сезариу еще раз взглянул на будильник и, прежде чем заговорить, положил на стол свои сильные смуглые руки.
— Все изложенное тобой правильно, но не для нашей организации, если учесть то состояние, в котором она сейчас. На бумаге все легко, а на деле будет сложнее. Лучше, если ты все это изложишь в присутствии Важа. Послезавтра он будет здесь.
Глаза плотника блеснули.
— Вечно Важ, вечно представители сверху, вечно отсутствие инициативы, — недовольно проворчал он.
— Я считаю, что не все так просто, как выходит на бумаге, — повторил Сезариу.
— А вы, товарищ? — поинтересовался Маркиш, поворачиваясь к Энрикишу.
— А? — вырвалось у того, как будто Энрикиш только что проснулся.
— А вы как считаете? — повторил Маркиш иронически-покровительственно. — Наверняка у вас есть свое мнение.
— Мнение? — фальцетом спросил Энрикиш. — Большую айву вы нам преподнесли, сеньор. Да, большую айву.
Сезариу не смог сдержать улыбку. Он давно знал Энрикиша и хорошо понимал, что его шуточки и напускная наивность скрывают большой опыт и хитрость.
— Конкретнее, друг, конкретнее, — нетерпеливо попросил Маркиш.
Энрикиш взглянул на него, продолжая мигать.
— Я ничего не знаю, товарищ, — сказал он наконец. — И до меня не все дошло. Я понял немного, совсем немножко. Если мне скажут остановить цех в такой-то день и такой-то час — он, возможно, и остановится. Но если мне предложат это делать, как было сказано в только что произнесенной речи, признаюсь, я не знаю, как тут быть.
Набравшись терпения, Маркиш снова объяснил мероприятия для успешного проведения забастовки. Он говорил очень долго. На лице Энрикиша уже не было изумления. Он внимательно смотрел, слушал, мигал глазами.
— Чтобы организовать забастовку, нужно, наверно, сделать так, как вы рассказали, — сказал он, когда Маркиш кончил говорить, — но нам далеко до этого.
Маркиш вопросительно повернулся к Сезариу. Тот сидел, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула.
Вечером Лизета зашла поговорить с Сезариу, который приходился ей дальним родственником. Она очень походила на свою сестру, такая же высокая и худая, с таким же нежным лицом. Только волосы были светлее, белокурые и волнистые, стянутые сзади лентой, а впереди коротко подстриженные.
— Я говорила с Белой и Изолдой. Они тоже считают, что обстановка подходящая. Люди по горло сыты обещаниями. Ты должен назвать день.
В последнее время под влиянием Важа, с одной стороны, и происходящих событий — с другой, мнение Сезариу о способностях и качествах товарищей круто изменилось.
Раньше Маркиш казался ему бесспорным руководителем города, почти образцом. Перед Витором же Сезариу чувствовал себя робким и незначительным. В то время его стремления сводились к тому, чтобы суметь изложить внятно вопрос, говорить и рассуждать с легкостью и блеском, как это делали Маркиш и Витор. Жизнь партийной организации научила его: слова важны, но дела важнее.
Во время диспутов Важа с Маркишем и Витором у него возникло чувство отвращения к болтунам, постепенно он начинал испытывать к ним глубокую антипатию. И в то же самое время он привыкал уважать тех, кто говорил мало, а делал много, тех, кто прост и скромен. Раньше Маркиш был для него примером борца, а Лизета хорошей девушкой и не больше.
Сейчас он представлял себе весы, на одной чаше которых — Маркиш, на другой — Лизета. По всей вероятности, чаша Лизеты перетянула бы. Той Лизеты, что сейчас была перед ним, высокая, худая, со стыдливым выражением лица, с белокурыми волосами, которая двумя фразами сказала то, о чем Маркиш твердил во многих речах.
— А другие? — спросил Сезариу.
— Ты же знаешь, — ответила Лизета. — В комиссии единства мы все заодно. Затягивать нельзя. Мало ли что будет через месяц. Ты знаешь дату?
— Завтра или послезавтра мы узнаем.
«Это к счастью, что Витор ее оставил», — промелькнуло тут в голове Сезариу.
— Послушай, — сказал он, обнимая ее за талию, — если я должен буду надолго уехать, поедешь со мной? Или нет?
Девушка засмеялась. Неужели он сомневается?
Афонсу сидел на обочине, уставясь на кизиловые деревья. Под мышкой он держал сверток в коричневой бумаге. Афонсу устал, ему хотелось есть и пить.
С тех пор как он начал новую жизнь, у него было очень мало свободных дней. Поручение за поручением, бессонные ночи, еда на скорую руку, беспокойные и утомительные поездки, снова поручения, опять поездки, и опять поручения, и опять поездки. Случалось, он приходил домой за полночь, потный, натруженный, валился в постель, но все время просыпался и смотрел на будильник. Через несколько часов лихорадочного сна он должен был вскакивать на ноги и снова уходить.
Но до сегодняшнего дня он скрупулезно выполнял все поручения. Часто ему казалось, что масса указаний и советов по конспирации абсурдны и несносны.
Например, по какому праву требуют, чтобы он брился каждый день? Чтобы шел пешком хоть сто верст, лишь бы не появляться на остановке автобуса в какой-то там дыре? Там, видите ли, может быть слежка. Чтобы он не брал в том-то месте у того-то товарища (а товарищ все делал по доброй воле!) еду, потому что товарищ «погорел»?
