В один из этих дней, вечером, на безлюдной улице недалеко от лесопилки, тихо разговаривали три человека.
— Осталось три дня, — произнес хромой, опираясь на костыль. — Веришь, я только сейчас начинаю жить.
— Черт возьми! Это правда! — с улыбкой ответил второй, малорослый толстяк.
Если бы кто подслушал этих людей, а затем перенесся на несколько километров и послушал, о чем говорят у таверны другие люди, то с трудом поверил бы, что говорят они об одном и том же.
— Давно надо было устроить это, — говорил черный от угольной пыли рабочий, — но не слишком ли далеко дело зайдет?
— Хуже всего то, что расплачиваться придется нам, — ответил другой, оглядываясь.
— Раз нужно, значит, нужно.
— А нельзя ли переменить?
— Машина уже заработала. Никто не может ее остановить.
Он называл это машиной и имел на то основание. Однако речь шла об особой машине, которая не имела ничего общего с механикой. Эта машина была собрана не из бездушных, пригнанных друг к другу деталей, а из людей, сложных и разных. Остановимся на разговорах Мануэла Рату и Гашпара.
Говоря о прекращении работы на «Сиколе», один из членов комиссии единства доказывал Гашпару:
— Будь спокоен, друг, я ручаюсь за свой цех.
— Я сам пойду туда, — парировал Гашпар. — Это надежней. Вы без меня ничего не сделаете.
— Тебе нет надобности туда идти. Можешь не беспокоиться.
— Нет, друг, — настаивал Гашпар. — Я пойду, иначе может ничего не выйти. А вы подождите.
Совершенно другое говорил рабочим Мануэл Рату на железнодорожной станции.
— Не ждите меня. Все зависит только от вас. Никто за вас это не сделает.
Разные ситуации? Или разные натуры?
Разница человеческих натур — это фактор разницы ситуаций. Кое-кто этого не понимает, и отсюда неудачи. Жозе Сагарра понимал.
Вечером на узкой тропинке в густом кустарнике он встретился с крестьянином из Баррозы. Птицы возвращались в гнезда, наполняя воздух гомоном.
— Вы уже установили, какую требовать ставку?
— Она остается прежней, — ответил крестьянин.
— Все согласны?
— Кто был не согласен, того не было, — проворчал крестьянин.
— А листовки?
— Распространим в ночь с воскресенья на понедельник.
Сагарра посмотрел на собеседника в упор.
— Ты не будешь распространять листовки, договорились?
Крестьянин из Баррозы утвердительно кивнул.
— Договорились? — повторил Жозе Сагарра.
— Я уже сказал.
— Договорились?
— Договорились, — нехотя ответил тот.
Минутное молчание.
— Дай честное слово.
Крестьянин из Баррозы помедлил с ответом.
— Хорошо, я даю честное слово.
— Поклянись здоровьем своих детей.
И крестьянин из Баррозы должен был поклясться здоровьем своих детей и повторить, что договор есть договор, и еще раз дать честное слово.
Только после этого Сагарра его отпустил, но все же заметил:
— Смотри же.
Хотя прошло много времени после того случая с Марией, Антониу никак не мог найти время объясниться.
На следующий день он ушел с товарищами. Некоторое время работал в другом месте, принимал участие в подготовке забастовки. Теперь, вернувшись домой, он чувствовал себя таким уставшим, что не только не искал разговора, но и уклонился бы от него, случись такое.
Мария позволила себя поцеловать, ласково заговорила с ним, налила в кувшин воды, приготовила ужин. За ужином она все время читала (в последние недели это случалось довольно часто), а после ужина, задав несколько вопросов о забастовке, снова села за учебу, время от времени нетерпеливо покусывая кончик карандаша.
Склонившись над столом, Антониу молча уткнулся в газету. Но желания читать не было.
— Мария, — он отложил газету в сторону, — я пойду спать.
Я устал.
— А? — Она продолжала писать.
— Я пойду спать. А не хочешь?
Мария положила карандаш на стол. Антониу показалось, что она покраснела.
— Нет, мне надо еще немного позаниматься, надо закончить, — она перебирала листки бумаги, словно Антониу таким образом мог догадаться, чем она занята.
Антониу взял газету и с трудом прочел еще несколько абзацев.
— Мария, — повторил он через несколько минут, — мне рано вставать, и я устал. Я иду спать. А ты не идешь?
— Еще рано. Дело прежде всего.
Когда Мария после собрания отказала ему и отодвинулась, он приписал это огорчению из-за отсутствия известий о ее отце. В нынешнем рвении к учеба он видел новый способ снова отказать ему.
Совсем засыпая, Антониу встал и подошел к ней. Мария позволила поцеловать себя, приласкать, но, когда Антониу захотел увести ее с собой, высвободилась и сказала безразличным спокойным голосом:
— Оставь меня, дружок.
Обиженный и грустный, он улегся в постель и стал ждать. В тишине время от времени слышалось пение сверчка и шуршание бумаги в руках Марии.
— Ты не будешь ложиться? — последний раз спросил Антониу.
— Иду, — ответила Мария.
Антониу заснул. Только поздно ночью Мария легла спать. Она разделась бесшумно, чтобы не разбудить его.
Когда же он открыл рано утром глаза, Мария была на ногах, непричесанная, босая, она разжигала огонь.
Через два дня он встретил Марию вечером во дворе. Она беседовала с Элвашем и соседкой.
