Азизян доложил, что за время отсутствия Базанова был лишь один плановый партком и одно открытое партийное собрание — обсуждали решения Пленума ЦК, говорили о делах стройки.
— Как говорили?
— Самокритично говорили.
— А еще новости? — спросил Глеб.
Азизян пожал полными покатыми плечами:
— Все вроде бы в норме.
— И прекрасно. Мне Богин тебя хвалил.
— Минуй нас барский гнев и барская любовь, — весело сказал Азизян.
Он обнял за плечи Базанова, повел в угол комнаты, где стоял круглый столик, и на нем два больших сифона с газированной водой, свежие газеты и журналы, принялся расспрашивать про Ленинград и Москву. Похвалил: быстро провел парторг командировку и своего добился — ему по прямому проводу добрые знакомцы из министерства все уже донесли в подробностях. Улыбнулся: посмотрим, что теперь ленинградцы напроектируют, уж наверняка хуже не станет, а то и впрямь гениальный город получится…
— Отправляйтесь-ка вы домой, Глеб Семенович, — решительно вступила в их разговор Надежда Витальевна. — Человек приехал, такой путь проделал, а вы, Ашот Нерсесович, сразу с делами, с расспросами. Они и завтра никуда не денутся.
— Да-да, прости, Глеб, — сразу же согласился Азизян. — Совсем забыл, что ты только приехал, увлекся, понимаешь: Богин меня хвалит, понимаешь! Иди отдыхай, конечно.
— Так идем вместе, проводишь, — предложил Базанов.
— Он вас и по дороге заговорит, берегитесь, — подала реплику Надежда Витальевна. — Идите один.
— А мне как раз поработать надо. Тут протоколы, сводки — совсем забыл! — воскликнул Азизян и, в подтверждение своих слов, упал на стул, начал торопливо писать что-то, часто встряхивая вечную ручку.
— Вы хоть окна открывайте, черти! — Базанов распахнул закрывшуюся раму, и в комнате посвежело, опять качнулось, поплыло к двери табачное облако. — До завтра! Буду сразу после планерки. — И вышел…
Вот и вернулся он на стройку. И сразу же включился в ее дела, в ее ритм, ее проблемы. А завтра утром начнется работа, его партийная работа. В чем она конкретно, эта его работа? Его дело? Какую реальную пользу приносит он, партийный организатор, огромному строительству?
После того как Базанов, окончив университет, стал геологом, два с лишним десятка лет он ежедневно, ежемесячно, ежегодно измерял свою жизнь и результаты труда вполне конкретными и осязаемыми понятиями, имеющими вполне четкий общественный смысл и значение: «пройдено шурфов», «пробурено скважин», «обследовано километров». Проходило какое-то время, и взамен этих понятий появлялись более нужные и более конкретные и осязаемые — вода, пирит, золото. А чем измерить его теперешнюю партийную работу? Многого ли он добился? Ведь, не щадя себя, он был занят с утра и до позднего вечера, каждый день и каждый месяц. А она будто и не видна, его партийная работа. В чем она воплотилась, в ком? И что сделал он — парторг стройки?..
Придя в двухкомнатный балок, который он делил с главным инженером строительства Глонти, Глеб сел было за стол, но тут же, поняв, что устал изрядно, перебрался на тахту и прилег…
Размышления Глеба были прерваны приходом Феликса Ивановича Глонти. Несмотря на свое грузинское происхождение, главный инженер был коренным москвичом уже в третьем поколении — его дед-путеец женился на русской, на москвичке, и это стало чуть ли не семейной традицией. Внешне Глонти был типичным грузином — смуглолицый, горбоносый, густобровый, со щеточкой черных прямых усов, но по-русски говорил чисто, без всякого акцента. Он был очень разносторонним инженером, широким специалистом. Про смекалку Глонти рассказывали легенды. Типичный технарь, совершенно не интересующийся ничем иным, — никакие иные проблемы, даже житейские, для него просто не существовали. Со стройки на стройку он путешествовал с теткой, родной сестрой матери, умершей десять лет назад. В Солнечном шутили: не будь рядом с ним Анны Павловны, Глонти умер бы от голода и уж точно — проносился бы до дыр. Конечно, преувеличивали, но, как в каждом преувеличении, была и в этом доля истины.
Феликс Иванович заглянул на минуту — приветствовать Базанова, поздравить с возвращением. А засиделся за полночь: рассказывая о строительстве, Глонти увлекся своими и чужими инженерными задумками, восхищался Лысым и Яковлевым, бригадиром строителей, у которого светлый ум, рождающий чуть ли не еженедельно весьма смелые и оригинальные идеи. И только после того как Анна Ивановна вторично застучала по фанерной стене, Глонти спохватился, ахнул и, извинившись, ушел…
Осенью на промплощадку Бешагач, там, где начиналось сооружение основы основ будущего комбината — обогатительных фабрик, обрушился сель — стремительная камнегрязевая лавина…
Конец осени выдался дождливый. Дожди были холодные, моросящие, круглосуточные. Строители шутили: ленинградская погодка. Потом резко потеплело, словно лето вернулось. Солнце, казалось, целый день не спускалось с небес. Даже ночами было душно.
