Постепенно обстановка менялась. Уже произнесли несколько тостов, уже говорил сосед с соседом и летели реплики-шутки через стол и возвращались обратно, словно теннисные мячи. И все усиливался общий гомон, и накурили порядочно. И тут встал Попов, снял очки и, решительно потребовав внимания, предложил выпить за Базанова Глеба Семеновича, за одного из тех, кому пришла идея создать наконец хороший город «с нуля», перебороть все попытки архитекторов и строителей соорудить очередной блочный ширпотреб… Высказавшись, Кирилл Владимирович вскинул на лоб очки и спросил:
— А интересно, как и когда впервые пришла вам в голову идея Солнечного, Глеб Семенович? Вы вот геолог, все в землю смотрели. А тут — город солнца в небе увидали. Расскажите. Столько раз мы говорили, а про это никогда.
Морозова поддержала шефа. И все закричали разом, требуя ответа, будто ответ этот имел для всех наиважнейшее значение. И даже Богин, благосклонно обняв Базанова за плечи, сказал, будто разрешая:
— Давай ответ, парторг, раз гости требуют.
Чуть-чуть подумав, Глеб встал.
— Лет двадцать назад я был в этих местах. Целый день мы ехали по иссушенной солнцем, задыхающейся от жары пустыне. И именно здесь, где мы с вами пируем, остановились у юрты чабана. Помню, как заставил меня думать над его судьбой черномазый пятилетний малыш, сын нашего гостеприимного хозяина. Он смотрел на гостей, редких в этих краях, с любопытством. Наша аппаратура вызвала у него желание все крутить и трогать. Моя сумка, пикетажная книжка, молоток, компас — все было исследовано и ощупано досконально. А я думал: где он будет учиться, этот малыш, когда вырастет, если не захочет покинуть отца, мать? И когда он увидит первый кинофильм? И доведется ли ему подойти когда-нибудь к библиотечным полкам? Или броситься с вышки в бассейн, ударить мячом по воротам? Стать к станку? На много километров вокруг не было жилья. Колодец с горько-соленой водой, древний, как бурдюк, который в него опускали; отара овец; лохматые собаки с теленка, тяжко дышавшие от зноя; яростное солнце над головой — неужели это весь мир, в котором будет жить маленький мой современник? Скромный комфорт юрты — с тенью над головой, с поднятой кошмой, чтоб обдувало сквозняком, с пиалой терпкого и горького зеленого чая — казался после нашей раскаленной машины блаженством. Но мы уедем, а они останутся здесь. На месяцы? На годы? И этот молодой еще чабан с суровым лицом, и его жена в ярко-красном до пят платье, и этот черномазый, удивленный до восторга малыш? Для жизни всего этого в прошлом забытого богом края появление здесь такого города, как Солнечный, — великое благо… По-прежнему, конечно, будут бродить в пустыне бесчисленные отары овец. Но, приезжая в город, люди почувствуют современный темп и размах жизни. И не может быть, чтобы это не оказало на них никакого влияния. Вот как возникли мои мысли о городе. Ну конечно, и собственная жизнь. Ведь нас много, бродяг! Подумайте, посчитайте, сколько людей спит бо́льшую часть своей жизни в палатках и мешках, сколько людей моются потом, а бреются шилом. Разве и им противопоказан настоящий город, где будут их семьи, откуда они — радостные, отдохнувшие — поедут на работу, пойдут в самый дальний маршрут. Спасибо вам, товарищи. Вы придумали и рассчитали этот город. Остается только его построить…
Еще через полчаса в комнате стало серо от табачного дыма. Трудно было сердцу — Глеб называл этот момент «вертуханием», обычно он предшествовал появлению стенокардической боли, — и он, стараясь не привлекать внимания, вышел на улицу, сел на скамейку, откинулся и, глубоко вдохнув прохладный и чистый воздух, ощутил, как хорошо дышать им, как наполняет он легкостью, снимает напряжение и усталость.
Было темно. Вызвездилось небо. Уютно светились окна вагончиков и домов из первого микрорайона, названных «милешкинскими». Ритмично постукивал неподалеку энергопоезд. Откуда-то доносились магнитофонные переживания Брассанса. Голос популярного французского шансонье угадывался с трудом: видно, множество любителей покрутить «шарманку» переписывали пленку одну с другой. И все же — Брассанс в пустыне! Глеб улыбнулся: ему нравился и сегодняшний вечер, и спокойное осеннее небо над головой, и уже обжитая по-настоящему пустыня.
Кто-то подошел, присел на другой конец скамьи. Морозова. В дневной суете им не удалось перекинуться и парой фраз. Она спросила:
— Как вы тут, Глеб Семенович?
— А вы? Как вам удалось устроить Антошку?
— Пока с мамой. Обоснуюсь, вытребую их.
— Значит, решили пожить тут?
— Решила, Глеб Семенович.
— Я рад, Наталья Петровна. Расскажите мне о тех, кого привезли. Ну, коротко, самое главное, характерное. Может, кто-нибудь в чем-то нуждается? Чтобы я знал.
— Вы и в такой вечер работаете, — сказала она с упреком. — Как партийный организатор масс?
— Ну какая же это работа — разговор.
— А если я хочу помолчать?
— Помолчим.
Она посидела несколько минут молча, встала и, так ничего и не сказав Базанову, вернулась в столовую.
