Джульетта не имела привычки плакать; в последний раз она плакала в шесть лет, когда умер отец и мать сказала ей, что из Лондона они переезжают в Шеффилд, где будут жить с бабушкой. Но сейчас, в пылу гнева и обиды на Алана за то, что он все понял так превратно – что он мог вообразить, будто она бросит свою работу и сядет дома с ребенком, пока он будет каждый день ходить и… что, продавать обувь? – мир вокруг нее завертелся, и ей показалось, будто она сама утрачивает телесность и расползается клочьями, похожими на струйки дыма.
В мгновение ока Джульетта достигла рощи и, подчиняясь властному желанию укрыться где-нибудь, спрятаться, нырнула между стволами. Там она обнаружила тропу из примятой травы – так бывает, когда кто-то регулярно ходит по одному и тому же месту, – которая вела прочь от реки. Она решила, что тропа круговая и скоро выведет ее к деревне с другой стороны, ближе к «Лебедю», но с ориентацией на местности у нее всегда было неважно. Под грохочущий аккомпанемент своих мыслей Джульетта заходила в рощу все глубже, а когда наконец снова оказалась на солнце, то обнаружила, что никакой деревни рядом нет. И мало того что она заблудилась, ее вдруг замутило так отчаянно, что пришлось ухватиться обеими руками за ствол ближайшего дерева, и ее тут же вытошнило…
– У-и-и-и-и!
Джульетта даже подпрыгнула, когда на нее налетел Рыж, раскинув руки крестом:
– Мам, я спитфайр, а ты – юнкерс!
Она инстинктивно подалась в сторону, чтобы избежать столкновения.
– Мама, – сердито сказал он. – Это непатриотично!
– Извини, Рыж, – начала было она, но поздно – он уже устремлялся прочь на бреющем полете.
Тут она заметила, что Беа ушла далеко вперед и почти поравнялась с той самой рощей.
Джульетта расстроилась: больше десяти лет этот причал был частью их семейной истории, и она так мечтала привести сюда дочь, чтобы та увидела его своими глазами. Нельзя сказать, чтобы она ждала от этого посещения чего-то конкретного – и уж конечно, не думала, что дочь впадет в экстаз при виде этого места, – но ведь какая-нибудь реакция должна быть?
– Тебе грустно, мамочка?
Рядом стоял малыш Тип, внимательными глазенками глядя на нее снизу вверх.
Джульетта улыбнулась:
– Когда в комнате ты? Ни за что на свете.
– Но мы же не в комнате.
– Точно. Ты прав. Какая я глупая.
Он вложил в ее большую ладонь свою маленькую ладошку, и они вместе пошли за остальными. Джульетта не переставала удивляться тому, как точно руки ее детей входили в ее ладонь, а еще – теплу, которое неизменно разливалось у нее внутри, стоило ребенку просто взять ее за руку.
На другом берегу ярко желтело под солнцем ячменное поле. Глядя на то, как свежо серебрится Темза, слушая пчел, деловито жужжащих в зарослях клевера, трудно было поверить, что где-то идет война. Хотя в деревне она, конечно, оставила свои знаки: с домов исчезли таблички с названиями улиц, стекла в окнах были крест-накрест проклеены полосками бумаги, а на телефонной будке Джульетта заметила плакат, напоминавший местным жителям о необходимости копать для победы. И они копали – закрыли дерном даже Белого Коня в Уффингтоне, чтобы тот не послужил ориентиром для вражеских самолетов. И все равно мирный пейзаж в плавной излучине реки мешал поверить в реальность войны.
Тип еле слышно вздохнул рядом, и ей вдруг подумалось, что он ведет себя даже тише обычного. Да и темные круги под его глазами, которые она заметила вчера, не прошли до конца.
– Ты хорошо спал, мышонок?
Он кивнул:
– В новой кровати всегда немного не по себе.
– Правда?
– Да, но только сначала.
Похоже, он принялся обдумывать ее слова.
– А тебе тоже не по себе, мамочка?
– Ну конечно. Я же большая, а большим всегда от чего-нибудь не по себе.
– Но только сначала?
– Да.
Услышав это, Тип вроде бы немного успокоился, и ей стало приятно, но и немного тревожно. Она и не предполагала, что ее комфорт имеет какое-то значение для малыша. Затем Джульетта посмотрела вслед двум старшим, которые отошли уже довольно далеко. Им уж точно не приходило в голову интересоваться, хорошо она спит по ночам или нет.
– Палочка Пуха! – Тип вытянул свою ладошку из ее руки и нагнулся за гладкой серебристой веточкой, почти невидимой среди травы.
– Ой, правда. Какая замечательная. Красивая, да?
– Совсем гладкая.
– Это, наверное, ива. А может, береза.
– Надо посмотреть, умеет ли она плавать.
– Только не подходи к воде слишком близко, – сказала она, взъерошив ему волосы.
– Хорошо. Не буду. Здесь же глубоко.
– Наверняка.
– Здесь утонула девочка.
Джульетта даже отпрянула:
– Нет, милый!
– Да, мамочка.
– Никто здесь не тонул.
– Утонула девочка. Она упала из лодки.
– Кто, какая девочка? Откуда ты узнал?
– Мне Берди сказала.
А потом он улыбнулся – серьезно, как все малыши, так что у нее даже зашлось сердце, – и с совершенно другим настроением, торжествующе потрясая своей находкой над головой, побежал к брату и сестре, которые уже дрались из-за таких же палочек.
Джульетта смотрела ему вслед.
Опомнившись, она поняла, что грызет заусенец на пальце.
