Она знала, что пора уходить; что ей надо еще выяснить, где она находится относительно деревни; и все равно расставаться с этим местом было невыносимо жаль. Она вдруг ощутила такую сдавленность в груди, точно что-то удерживало ее здесь физически. Посреди ровно подстриженной лужайки она остановилась, подняла голову и снова стала глядеть на дом, и от необычного, румяного света, который заливал его в тот момент, все в ее жизни вдруг стало совершенно ясным.
Любовь – таким было ее главное ощущение тогда, любовь глубокая, сильная, изначальная, не к кому-то или чему-то конкретному, а ко всему вообще. Этой любовью, казалось, было пропитано все, что она видела, и все, что слышала, тоже: залитая солнцем листва и глубокие тени под деревьями, каменная кладка дома и песни птиц, порхающих над головой. И в этом румяном сиянии она внезапно ощутила то, что люди религиозные, должно быть, чувствуют в церкви: ее омыла глубочайшая уверенность в том, что кто-то знает все ее мысли, всю ее насквозь, и у нее есть место, которому она принадлежит, и есть человек, которого она может назвать своим. И это было так просто. В этом был свет, красота и истина.
Когда она добралась наконец до «Лебедя», Алан уже ждал ее. Джульетта через две ступеньки взлетела по лестнице и распахнула дверь в их комнатенку, вся раскрасневшаяся и от жары, и от тех откровений, которые принес ей этот день.
Алан стоял у окна с частым переплетом, старинные стекла которого слегка искажали речной пейзаж, напряженная поза выдавала неловкость, как будто он принял ее, только услышав шаги на лестнице. Выражение лица было настороженным, и Джульетта не сразу вспомнила почему: да, они же поссорились на причале, и она убежала, пылая гневом.
– Ничего не говори, просто послушай, – начал Алан, – я хочу, чтобы ты знала: я никогда не имел в виду, что тебе надо…
Джульетта помотала головой:
– Все это уже совсем не важно, разве ты не понимаешь? Все это не имеет никакого значения.
– В чем дело? Что-то случилось?
Все было по-прежнему внутри нее – и ясность, и свет, – не хватало только слов, чтобы рассказать о них, но энергия золотого свечения переполняла Джульетту, и сдерживать ее не было больше никакой возможности. Она подбежала к нему, страстная, нетерпеливая, заключила его лицо в свои ладони и поцеловала его так, что всякая враждебность между ними, всякая напряженность, если они еще оставались, растаяли без следа. А когда он удивленно открыл рот, чтобы заговорить, она снова помотала головой и прижала палец к его губам, призывая к молчанию. Не надо слов. Слова все испортят.
Вот этот миг.
Сейчас.
Сад был почти таким, каким Джульетта его запомнила. Конечно, немного одичал, но ведь миссис Хэммет предупреждала, что женщина, владевшая домом в ту пору, когда Джульетта набрела на него в 1928 году, вынуждена была передать бразды правления своей собственностью другим.
– Девяносто лет, вот сколько ей было, когда она умерла тем летом. Садовник, правда, по-прежнему приходит раз в месяц, как было заведено при ней, только работает спустя рукава, да и что с него взять, – в голосе хозяйки прозвучала нотка презрения, – горожанин, он и есть горожанин. Люси в гробу перевернулась бы, случись ей увидеть, как он обкромсал розы в этом году, готовя их к зиме.
Джульетта, вспоминая великолепие сада образца 1928 года, спросила, жила ли владелица по-прежнему в своем доме, на что получила ответ: нет, примерно тогда Люси и начала свои «шашни» с ассоциацией, а сама перебралась в домик здесь, в деревне, поблизости.
– Жила тут, неподалеку, снимала коттедж в ряду таких же, перестроенных из конюшен. Да вы их, наверно, видели? Меньше ступенек для одинокой старухи, говорила она. А я думаю, меньше воспоминаний – вот что было важнее всего.
– В Берчвуде с ней что-то случилось?
– Да нет, я не про то. Дом-то она любила, что и говорить. Просто вы еще молоденькая и не знаете, что для стариков тяжелы все воспоминания, даже самые приятные.
Время уже успело придавить Джульетту своей тяжестью. Но она не хотела обсуждать это сейчас, тем более с миссис Хэммет.
Договор с АИИ, насколько она поняла, предполагал возможность проживания в доме стипендиатов, изучающих искусство. Человек, передавший им ключ вчера вечером, когда они приехали из Лондона, сказал, поправляя на носу очки:
– Дом не слишком современный. Обычно здесь останавливаются люди одинокие, а не семьи с детьми, и ненадолго. К сожалению, у нас нет электричества, хотя, с другой стороны, война… А в остальном все должно быть в порядке…
Тут из кладовой выпорхнула птица и пролетела прямо у них над головами, мужчина начал бурно оправдываться, а Джульетта, сказав слова благодарности, стала подталкивать его к двери, и лишь когда он заспешил прочь по дорожке из плитняка, а она заперла за ним дверь, оба наконец вздохнули свободно. Привалившись к двери спиной, она увидела устремленные на нее взгляды трех вынужденно перемещенных подростков, ожидавших ужина.
