Иногда, если день был слишком хорошим, чтобы сидеть дома, Джульетта брала блокнот и шла в сад. Там она находила тенистый уголок, растягивалась на траве и попеременно то писала, то грызла карандаш, украдкой наблюдая за детьми. Те, похоже, уже совсем освоились: смеялись, играли, хорошо ели, а также дрались, боролись, топали и, как обычно, слегка сводили ее с ума под вечер.
Джульетта решила быть сильной ради них. Место за штурвалом их маленького семейного самолета занимала теперь она, и какие бы сомнения ни наваливались на нее по ночам, когда она гасила свет и погружалась в медленно текущую бессонную тьму, как бы ни снедало ее беспокойство – вдруг она сделает неправильный выбор и этим разрушит их жизнь? – ответственность за то, чтобы дети каждый день чувствовали себя спокойно и уверенно, лежала теперь на ней и только на ней. Без Алана нести этот груз стало куда тяжелее. Трудно быть единственным взрослым в семье.
Надо сказать, большую часть времени ей удавалось вести себя как ни в чем не бывало, не считая того случая в среду вечером, когда она чуть не сорвалась. Думая, что дети на лугу за домом, она сидела у себя и стучала по клавишам, надеясь до ужина закончить статью для мистера Таллискера. Встреча с дамами из Женской добровольной службы Берчвуда и Леклейда в понедельник утром убедила ее в правильности решения редактора: их обворожительные в своем разнообразии характеры так вдохновили Джульетту, что она твердо решила воздать им должное.
Она как раз писала историю дочери Имоджен Стивенс и дошла до того места, когда молодая женщина случайно взглянула в окно кухни и увидела, что мужчина, которого она любила и которого ей велели считать мертвым, идет по садовой дорожке к двери ее дома. Пальцы бегали по клавишам быстрее, чем отскакивали от бумаги молоточки; Джульетта была вся там, в рассказе, и вместе со своей героиней сорвала с себя передник и бросилась к двери, твердя себе, что глаза обманули ее, замешкалась, боясь убедиться в своей ошибке, и тут же услышала звук ключа, поворачиваемого в замке. И когда дочь Имоджен упала в объятия возлюбленного, сердце самой Джульетты забилось так сильно, что она не выдержала – месяцы тревоги и ожидания, усталости и внезапных перемен дали о себе знать; всего на минуту она позволила себе ослабить защиту.
– Мам? – Голос раздался сзади, потом ближе. – Мама? Ты что, плачешь?
Джульетта, которая уперлась в крышку комода локтями и спрятала лицо в ладонях, застыла на полувсхлипе. Как можно тише переведя дыхание, она сказала:
– Не говори глупостей.
– А что ты тогда делаешь?
– Думаю, конечно. А что? Ты делаешь это как-то иначе? – Она повернулась, с улыбкой запустила карандашом в дочь и добавила: – Ах ты, Пушистый Медвежонок! Разве ты когда-нибудь видела, чтобы я плакала?
И вот теперь Тип. За него было тревожно, как, впрочем, и всегда. Джульетта до сих пор не решила, есть у нее новые причины для беспокойства за младшего или нет. Просто она так его любит – не больше, чем остальных, нет, но как-то иначе. А еще он стал чаще уединяться. («Вот и отлично, – сказал ей внутренний Алан. – Значит, он умеет себя занять. Лучший вид людей. Он займется творчеством, вот увидишь, будет художником, когда вырастет».) Если бы он просто играл в одиночку в солдатиков, которых то выстраивал на полу в шеренги, сбивая потом одного за другим, то отправлял с тайной миссией в сад или в дальний угол дома, было бы еще ничего; но в последнее время Джульетта часто замечала, что он с кем-то беседует, хотя рядом никого нет. Если она заставала сына за этим занятием снаружи, то валила все на птиц, но он и в доме делал то же самое. Особенно он любил местечко на лестнице, где почему-то всегда было тепло, и раз-другой Джульетта, не устояв перед соблазном, принималась шпионить за ним, подглядывая из-за угла.
Как-то днем, когда Тип играл, сидя на пятках, в саду за домом, под яблоней, она подкралась к нему и тоже тихонько опустилась на землю за его за спиной.
– С кем ты разговариваешь? – спросила она, стараясь выглядеть беззаботной, но с таким напряжением, что голос ее выдал.
– С Берди.
Джульетта подняла глаза на крону яблони:
– Берди на дереве, да, милый?
Тип посмотрел на нее так, словно она рехнулась.
– Или уже улетела? Может быть, мама ее спугнула?
– Берди не летает.
– Нет?
Он помотал головой:
– Она ходит ножками, как ты и я.
– Понятно. – Нелетающая птица. Что ж, и такие бывают. Нечасто, правда. – А она поет?
– Иногда.
– А где ты повстречал Берди? Она сидела на дереве?
Тип слегка нахмурился, глядя на солдатиков, точно обдумывал ее вопрос, а потом мотнул головой в сторону дома.
– В доме?
Он кивнул, все так же глядя на игрушки.
– Что она там делала?
– Она там живет. Иногда выходит в сад.
– Я вижу.
Тут он резко обернулся:
– Правда? Ты правда видишь ее, мамочка?
Джульетта растерялась. Ей очень хотелось обнадежить Типа, сказать: «Я тоже вижу твою воображаемую подружку»; но, как она ни старалась принять мысль о том, что ее сын придумал себе друга, чтобы проще пережить время больших перемен, поддерживать эту иллюзию казалось ей недопустимым.
