Паландора, которой её насильно наречённый в самом деле действовал на нервы, с благодарностью улыбнулась. Киан Тоур под каким-то предлогом увёл обоих сыновей вперёд, и девушка осталась в компании Феруиз. Она, хотя бы, не болтала попусту. Честно сказать, она не разговаривала вообще. Между ними обеими с самого начала установилась какая-то лёгкая степень отторжения: не то сказывался летний эпизод, когда одна киана вопреки правилам хорошего тона выиграла у другой в монаварту, не то юная Рэдкл поступила так именно благодаря необъяснимой антипатии, которую они испытывали друг к другу. Так случается между людьми. Иногда уже с первого взгляда они влюбляются или становятся друзьями на всю жизнь. А бывает промеж них с самого начала как будто пробегает чёрная кошка, и они сами объяснить не могут, почему не выносят друг друга. Паландора и Феруиз были полными противоположностями — но отнюдь не того сорта, что имеют свойство притягиваться. Они молча шли рядом, и даже их шаги не совпадали: Паландора слегка касалась мёрзлой земли, скользила по ней; Феруиз каждый шаг впечатывала в грунт, в доски, в брусчатку — чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что она здесь была. С виду она казалась невозмутимой, но тем, кто хорошо её знал, стало бы сразу понятно, что девушку что-то беспокоило. В её янтарных глазах не сквозило ни тревоги, ни напряжения, но киана поминутно хмурила брови и теребила золотое кольцо на среднем пальце руки. Это кольцо с треугольным рубином подарила ей мать перед отъездом, и с того самого дня Феруиз его не снимала.
Киану тревожил Рэдмунд. Когда он возвратился из столицы, в нём что-то переменилось — что именно, она никак не могла уяснить. Его отношение к сестре, то, какие он бросал на неё взгляды, полные немых вопросов, не находящих ответов. Он старался сохранять напускную весёлость и даже подарил ей охотничью собаку, чем приятно её удивил и обрадовал, но с братом творилось что-то не то.
Рэдмунд, в самом деле, не отрывал остекленелого взгляда от сестры, когда ей доводилось очутиться в его поле зрения. Он наблюдал за ней всё свободное время, с той самой восьмой недели осени. В его мозгу упорно не желала приживаться мысль о том, что Феруиз ему не родная. Это настолько выбивалось из сложившейся картины мира, что он даже раз, в последних числах абалтора, заговорил об этом с отцом.
— Всё так, — признал киан Тоур, затворив за ним дверь кабинета и предварительно велев заварить им двоим крепкий чай. — Я очень хорошо помню тот день. Пятый ландегор лиатора 825 года. Мне было тогда тридцать семь. Мы собрались все вместе в её лесной хижине: место тебе знать ни к чему, да там уже и камня на камне не осталось от былой истории, всё заросло. Так вот, король заявил, что желает говорить с ней наедине. Когда он позволил нам войти, её уже не было в живых. Она лежала на постели, укрытая тонким покрывалом — как будто прилегла отдохнуть после долгого дня. Самое интересное в том, что мне доводилось уже к тому времени видеть мертвецов: они всегда вызывали отталкивающее чувство бренности и неизбежности. Но здесь этого не было. Только спокойствие: словно всё произошло так, как требовалось. Словно Кассара тщательно распланировала каждый час в своей жизни, и эта смерть — в тот самый день, в той самой хижине и при таких обстоятельствах — входила в её планы.
— Ты знал эту женщину? — спросил Рэдмунд.
— Не так хорошо. Мой отец был знаком с ней ближе, чем я. Как главнокомандующий военных сил Ак'Либуса он часто бывал в Эрнерборе. Кассара была, на его взгляд, необычной особой с весьма своеобразным представлением о безопасности и обороне. Типично женским, он говорил, и довольно наивным. По её представлениям, истинная безопасность каждого начиналась с него самого, с его внутреннего мироощущения. Научиться доверять миру, быть с ним единым — вот самая лучшая защита, которую не даст ни один доспех в мире, поскольку никто не сможет даже помыслить о том, чтобы атаковать подобного человека. Всякий негатив, направленный в его сторону, будет растворяться ещё на уровне гипотез и намерений.
Киан Тоур фыркнул и парой движений размешал в чашке мёд.
