Лето шло на убыль. Рэй с горем пополам сдал экзамены. Горе заключалось в его настрое: после каждого из них он был уверен, что провалил все вопросы, отвечал недостаточно убедительно, забыл привести массу дополнительных аргументов в поддержание своей позиции. Что нарисовал из рук вон плохие акварели и карандашные эскизы, для одного из которых он даже просил позировать Паландору. Объективно же он с достоинством выдержал испытания и был зачислен на первый курс факультета изящных искусств. Когда ему пришло пригласительное письмо, у него от радости подкосились ноги, а киана Фэй в тот же день внепланово созвала завсегдатаев своего светского салона, и гостей несмотря на то, что их уведомили так поздно, набралось несколько десятков. Они столпились вокруг новоиспечённого студента в палево-поталевом будуаре с гобеленовой мебелью в букетах нежной сирени и поздравляли его от всей души, жали руку и высказывали свои надежды на то, что Виктонниа в скором времени приобретёт ещё одного выдающегося живописца. Киана Фэй выставила лучшие акварели сына на всеобщее обозрение, превратив будуар в подобие камерной художественной галереи.
Приходил и преподаватель живописи. Он с удовольствием рассказал присутствующим о том, как принимал у Рэя экзамен профессиональной направленности, а именно — портрет.
«Ах, узнаю вас, — обратился он к Паландоре, приметив её в уголке, — теперь я понял, кто эта милая киана, которую Рэй изобразил на вступительном испытании. Вы, верно, в курсе о том, что принесли ему высший балл?»
Теперь Паландора была в курсе. Она радовалась за юное дарование наравне со всеми. Пила лавандовый чай с кремовыми пирожными, слушала последние новости. За эти недели она наловчилась воспринимать виктонскую речь на слух и бойко читала, но по-прежнему стеснялась говорить. В общем-то, зря: у неё имелась неплохая база, которую дала ей ещё киана Вилла и преподаватели. Но для Паландоры виктонский язык оставался порождением затянувшихся классных занятий, послевкусием репетиторского мела на кончике языка, строчками и диктантами. Она была твёрдо уверена, что не сможет достойно на нём говорить. Её отваги хватало лишь на дежурные приветствия, благодарности и любезности. Ответив одной из них на комплимент господина с труднопроизносимым именем — заведующего архивом — она поднялась, огладила юбку и сирени гобелена, и просила её извинить. Даме в положении требовался отдых.
Паландоре отдых требовался куда больше, чем если бы она была взаправду беременна. Она имитировала округлость живота уже больше часа, и теперь у неё раскалывалась голова.
«Уж лучше бы я обошлась подушкой…» — подумала она, уединившись в комнате и с наслаждением отпустив морок. Сделала глубокий вдох, потёрла пульсирующие виски. Стояла одиннадцатая неделя альфера. Она была здесь уже пять недель и, признаться, отлично проводила время. Гуляла по городу, ходила в театр на вечерние представления, побывала на балу, который давал вице-адмирал королевского флота — ни много ни мало, на палубе боевого фрегата, в очень живописной заводи, недалеко от столичного порта. Рруть тогда благоразумно отказалась сопровождать свою госпожу, а Паландора славно повеселилась и грациозно танцевала со всеми желающими — отчасти потому, что хотела, отчасти из-за того, что запамятовала форму вежливого отказа на виктонском.
Она ездила в звонком трамвае и каталась на лодке по разливной широкой Отере. Посетила водопады Ахлау. Пробовала миндальное мороженое и лимонный лёд с горькой кислинкой. Ходила с Рэем в Галерею изящных искусств: тогда она вспомнила, как злорадствовала в Эрнерборе, что он-то, в отличие от неё, не сможет здесь побывать. Но вышло совсем по-другому — и, пожалуй, к лучшему. Рэй восторгался классической школой живописи, сыпал именами и названиями течений; Паландора одним глазом всматривалась в полотна, другим — внутрь себя, поддерживая иллюзию. Тогда это было ещё не так сложно, кроме того, не возбранялось на время прерваться, отвернувшись к стене. Сейчас она бы не стала так рисковать.
