Паландоре пришли на ум те далёкие народы северных джунглей, которые на протяжении истории совершали набеги и уводили целые деревни в рабство. Захватывали рабов на одном побережье и сбывали их на другом. Торговля людьми в Алазаре считалась беспрецедентной дикостью, которая никогда не имела место в эскатонской истории — не считая, разве что, северных Блузкаттони, Даланду и Кинзантела, которые с присоединением к Эс'Карл-Тони были вынуждены оставить этот гнусный обычай. «И всё же, не получается ли так, что все мы, в любом случае, рабы?» — размышляла она. Дети — рабы своих родителей. Поначалу они зависят от них физически, после — материально, а всю оставшуюся жизнь ещё и духовно. Впитывают в себя их установки, опасения, страхи. Копируют их манеры. И вынуждены подчиняться их воле зачастую даже тогда, когда их виски трогает первая седина. Когда они сами обзавелись двумя-тремя такими же личными рабами, и на подходе уже рабы их рабов. Все родом из детства, а детство — оно беззащитно, не самостоятельно. Если бы можно было сразу родиться взрослым и готовым нести ответственность за свои поступки, тогда имело бы, пожалуй, смысл вести разговор о пресловутой свободе личности. У неё, Паландоры, допустим, родителей не осталось вовсе, и что же? Она перешла в собственность посторонней ей женщины. А Рэй принадлежал своему отцу. Что они могли с этим поделать? Оба юридически совершеннолетние, надменно свободные — а, по сути, в такой же кабале, как и тогда, когда они только делали свои первые шаги. И самое интересное заключалось в том, что чем выше социальный статус, тем сильнее затягивается петля на шее. Простолюдины думали, что всё наоборот — как они, должно быть, оказались бы удивлены, узнав, что, по сути, они куда свободнее знати. Они могут беспрепятственно отправиться на поиски лучшей доли в другие края и более не возвращаться в отчий дом. А ей пришлось бы поставить всех в известность, спросить разрешение у короля — и не факт, что она бы его получила. Да и ехать, честно говоря, она никуда не желала. Пэрферитунус был её домом. Паландора была привязана к нему душой и сердцем, и это единственное, что останавливало её от опрометчивых шагов, которых, — Творец тому свидетель, — она могла сделать массу. С её-то силами и возможностями. Девушка не просто жаждала свободы, такой, какою свободны, допустим, тиани, но свободы — на своих условиях. Только она была достаточно умна, чтобы понимать, что ни один из ныне царствующих эскатонцев её колдовские условия не примет.
И снова, и снова она спрашивала себя, что стряслось с Рэем? Почему он не давал о себе знать и не отвечал на письма? Получал ли он их вообще? Или Рэй от неё отказался? В конце концов, она фактически сама выбила из него признание — что, если причиной тому была не его робость, но заведомо малая заинтересованность в их отношениях?
Паландора не могла знать, что Рэя глодали не менее тревожные сомнения. Когда ему стало лучше, он неоднократно порывался ей написать. И всякий раз останавливал себя. «Что я ей скажу? — задавался он вопросом. — Ведь если она меня не любит, то я выставлю себя круглым дураком. А если любит — то размазнёй, тряпкой. Не сумевшим её защитить». Время притом было не на его стороне. Ничто не было на его стороне. К концу третьей недели осени, достаточно окрепнув для долгого путешествия, он возвратился домой — исхудавший, осунувшийся и бледный. Рэдмунд его даже поначалу не узнал. Тогда в его груди впервые зашевелилось сомнение: так ли он правильно поступил? Но, отбросив эту мысль, он проследовал за братом в его комнату — чтобы убедиться, что тот при своей слабости сумеет одолеть ступени башни.
— Покорнейше благодарю, не стоит менять сопровождать, — тихо сказал ему Рэй, как чужому.
— Не дури, малой, ты же еле на ногах стоишь!
— Я предпочитаю свалиться с лестницы, нежели иметь дело с тобой, — устало ответил он, чем определённо начал выводить Рэдмунда из себя. «Тьфу, холера, а мне ещё жаль его стало!» — подумал он. Но до комнаты всё же дошёл. Рэй откашлялся, сел на кровати, расстегнув плащ и постучав себя по грудной клетке. В упор уставился на Рэдмунда, который не торопился уходить.
— Зачем ты это сделал? — глухо спросил он брата. Рэдмунд ослепительно улыбнулся.
— Что именно?
— Ты знаешь, что. Зачем ты это сделал?
— Ах, это, — догадался он. — Ты сам-то как думаешь? Пойми, братишка, надо ведь совесть иметь. Допустим, папаша (на этом слове он нарочито усмехнулся, но уши его постыдно ожгло) имел неосторожность обещать тебе Рэди-Калус — пускай. Я лично смирюсь с тем, что нашим землям крышка! Но пустить под откос ещё и Пэрферитунус… Знаешь, за это Верховный король тебя по голове не погладит.
— Зачем ты это сделал? — вновь спросил Рэй, глядя в одну точку. Старший брат продолжил объяснять.
— Или ты полагал, что я не пойму, что за игру ты затеял? Жениться на Паландоре и завладеть сразу двумя регионами! Когда ты и с одним-то не сладишь! Знаешь, братишка, ведь я, вообще-то, оказал тебе неоценимую услугу. Не дал ударить в грязь лицом — по крайней мере, в двойном размере.
