Рядом с ним сидела Елизавета в поношенном зеленом платье, являвшем весьма жалкий контраст с великолепием ее брата, а дальше Джейн Грей и еще одна маленькая девочка, тремя месяцами моложе Эдуарда. Это была Джейн Дормер, дочь того самого Уилла Дормера, который когда-то тронул впечатлительное сердце молодой Джейн Сеймур. Ее дед состоял управляющим при наследном принце, так что она пользовалась привилегией проводить много времени с детьми королевской семьи. Двое молодых Тюдоров и их двоюродная сестра Джейн Грей, все красивые, стройные и бледные, обладали удивительным фамильным сходством друг с другом. Были они похожи также в своем раннем пристрастии к учебе, которая в случае с Елизаветой показывала в ней чуть ли не будущего гения. Была еще и третья общая черта, отметила миледи Клевская, тайком поглядывая на них. Временами они бывали так непохожи на обычных детей. Их губы могли сжаться в жесткую линию, а лица принять ненатуральный вид, отразив присущие только взрослым людям настороженность и скрытность. Было просто облегчением перевести взгляд на маленькую Джейн Дормер и встретиться с прямым взглядом ее голубых глаз, увидеть щеки с ямочками и неожиданно вспыхивающую улыбку. Здесь было английское детство во всей его красоте, но у Джейн были счастливые, любящие родители, то, чего трое других детей никогда не знали.
— Вы, маленькие озорники, чего это вы уселись за карты? — мягко выбранила их Анна.
— Но, мадам, в этом нет ничего плохого, — вежливо запротестовал Эдуард. — Иначе моя сестра не занималась бы этим постоянно. — Он посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц, и Мария бессознательно улыбнулась в ответ. Карты и все прочие азартные игры были ее слабостью, и часто проигрыши основательно подрывали ее и так тощий бюджет.
— Ну и во что же вы играете?
— Эта игра называется «папа Юлиан», — пропищала Джейн Грей тоненьким голоском. — Но это глупое название, потому что все мы знаем, что никакого папы нет.
— А вот и есть, ты, гусыня, — ответила ей Елизавета, тасуя карты в своих красивых руках. — Мой отец король, епископ и папа. Разве нет, Эдуард? Папа Генрих, — добавила она, и тут же ее глаза остановились на разгневанном лице Марии.
— Как ты смеешь так говорить!
— Я не имела в виду ничего плохого, — запротестовала Елизавета, как всегда, когда ее бранили.
— Ты нахалка!
— Разве это нахальство — говорить правду? Ну что же, хватайте меня и тащите на костер.
— Твои выражения отвратительны, вульгарны и грубы, — бушевала Мария, забыв уже, с чего начался разговор. — Наверное, ты набралась их у слуг и конюхов.
— Ну и что такого, скажите мне, пожалуйста, если я общаюсь с ними? Они разве не люди? — проворчала себе под нос Елизавета, и Анна решила, что пора тактично вмешаться. Она уже начинала привыкать к постоянным ссорам, которые неожиданно возникали из ничего между сестрами.
— Пойдем, Мария, мы должны послушать рождественские гимны, прежде чем вы уедете, — сказала она и повлекла свою падчерицу прочь через зал и по переходам к церкви.
Марию всю трясло от испытываемых чувств, гораздо более глубоких, чем те, которые могли быть вызваны этим незначительным происшествием. Она любила Елизавету, когда та была малюткой, а потом маленькой девочкой, но в последнее время в их отношениях появилась какая-то желчность. Только что, как это уже не раз бывало, ее сестра смотрела на нее глазами Анны Болейн, отличными по цвету, но несущими в себе ту же дерзкую насмешку. Она взорвалась:
— Нет ничего удивительного в том, что Елизавета общается со стоящими гораздо ниже ее. Ее мать поступала точно так же. Достаточно вспомнить Марка Смитона, какого-то музыканта низкого происхождения. Она вечно была в его компании. Он был ее любовником… и, может быть, наставил рога моему отцу.
— Но Елизавета по внешнему виду вылитый отпрыск Тюдоров, — смущенно запротестовала Анна. — У нее даже такие же рыжие волосы.
— Что, мой отец единственный рыжий мужчина во всей Англии? — перебила ее Мария, вне всякой логики уже позабыв, что Марк Смитон был черен, как цыган. — Одна вещь несомненна. Она дочь своей матери, ее точная копия. Я как-то видела ее при дворе бросающей влюбленные взгляда на Томаса Сеймура.
Она расплакалась, кусая губы, и Анна закудахтала успокаивающе:
— Ах, она всего лишь маленькая девочка, которая разыгрывает из себя взрослую женщину.
— Скажите лучше, что она взрослая женщина, которая строит из себя маленькую девочку, — ответила Мария. — Если она не будет осторожной, она станет такой же распутницей, как и ее мать.
— Вы все еще ненавидите ее, после стольких лет?
— А вы ждете от меня чего-нибудь другого, после того как она затравила мою мать до смерти? — Голос ее сел от боли, которая вновь ожила через восемь долгих лет.
— Я знаю, моя дорогая. — Анна сострадательно обняла Марию за плечи. За то время, что она пробыла в Англии, она познакомилась с каждым эпизодом этой долгой грустной саги и оплакивала судьбу Екатерины Арагонской, безжалостно оторванной от своего единственного дитяти. — Но… маленькую Елизавету нельзя винить за злодеяния ее матери.
