— Ага! — Он воинственно вцепился пальцами в свой пояс, но королева не сумела вовремя разглядеть первые признаки дикого гнева, который того и гляди мог завладеть им. — А эти другие — еретики, которые только и ждут, чтобы вызвать беспорядки в моем королевстве. Запомните вот что, мадам. Многие из тех, кто рвется толковать Священное Писание, делают это не для своего удовольствия, а чтобы собрать тексты и отдельные примеры, которые они могли бы использовать для словесной атаки на мою церковь. Это подлые бунтовщики, которые хотели бы не только уничтожить нашу католическую веру и духовенство, но и разрушить всю нашу социальную систему. Это надо же, эти подлецы даже отрицают божественное происхождение моего царствования!
Вены на его лбу вздулись, как красные веревки, но Кэтрин необдуманно продолжала настаивать:
— Я полагаю, что вы заблуждаетесь, сир. Они добрые христиане, заинтересованные только в том, чтобы изучить ученье Божье.
— Вы осмеливаетесь обвинять нас в неправильных суждениях!
И только теперь, когда было использовано королевское «мы», королева осознала, но слишком поздно, на какой опасный путь она вступила, и судорожно принялась искать возможность сойти с него.
— Разве я могу быть столь самонадеянной, чтобы в чем-то обвинять ваше величество? Я имела в виду только…
— Что вы имели в виду, мадам, нам абсолютно очевидно. Вы безошибочно указали, куда тянутся ваши симпатии.
— Конечно же, нет.
— Конечно же, да. Мы не глупы. — Его глаза сузились до щелочек. — Мы увидели, что наша королева столь горячо борется за дело этих презренных реформаторов, что становится абсолютно ясно: она заодно с ними.
— Нет, — С пергаментно-белым лицом, вся трясясь, Кэтрин вскочила на ноги. — Уверяю вас, вы заблуждаетесь в отношении меня.
— Мы никогда ни в чем не заблуждаемся. — Его голос стал обманчиво спокойным: — И мы больше не нуждаемся в вашем обществе. Мы не желаем разговаривать с особой… зараженной ересью. Убирайтесь прочь с глаз моих.
Не говоря больше ни слова, она, спотыкаясь, пересекла комнату и, открывая дверь, чуть не упала в руки Гардинера, дожидавшегося в приемной аудиенции у короля. Возбужденное состояние Кэтрин скрыть было невозможно, а когда епископ, поклонившись, вошел в кабинет и увидел искаженное гневом лицо короля, его сердце застучало в груди молотом от радости. Эти двое явно поссорились, причем весьма серьезно. Гардинер чувствовал, что его хитрый план скоро начнет приносить плоды. Он быстро покончил с делом, приведшим его сюда, но, прежде чем выйти, задержался у двери, чтобы запустить пробный шар.
— Я смиренно прошу прощения у вашего величества, но меня глубоко печалит то, что я вижу вас таким огорченным. С вами все в порядке, сир?
— С телом все в порядке, но дух мой огорчен, как вы правильно заметили. — Генрих никогда не любил Гардинера, хотя и признавал его исключительные способности. Елейные манеры и длинные речи епископа раздражали его. Но глубокая рана, только что нанесенная ему, требовала возможности кому-нибудь довериться. — Дела принимают скверный оборот, когда мужа и монарха начинает обвинять его собственная жена. Никогда не думал, что в моем преклонном возрасте о моих деяниях начнет судить женщина.
Лицо епископа Гардинера умело изобразило притворный ужас.
— Конечно же, ее величество не может быть виновата в столь страшном преступлении?
Генрих проворчал:
— Королева отчитала меня за то, что я запретил, чтобы это бесценное сокровище — слово Господне — свободно обсуждалось, извращалось и осмеивалось любым реформистским смутьяном в моем королевстве.
— Но, сир, если бы я не услышал этого из ваших собственных уст, я посчитал бы это невозможным. Ведь жена должна сидеть у ног своего мужа, набираясь мудрости от него. — Гардинер с удовольствием развивал эту тему с апломбом пожизненного холостяка. — Я считаю основополагающим началом любого удачного брака кротость и смиренность жены, покорно склоняющейся перед высшими суждениями своего супруга во всех вопросах. Особенно когда этим супругом является мудрейший, высокообразованнейший монарх во всем христианском мире, тот, кто…
— Да, да, — прервал его Генрих раздраженно. Он был совсем не в том настроении, чтобы выслушивать полеты творческой фантазии епископа. Его мысли уже переключились на соблазнительное видение герцогини Суффолкской, сидящей на скамеечке для ног рядом с ним, губы ее притворно-застенчиво улыбаются, а не выговаривают слова осуждения, ее чувственное тело плотно прижимается к его коленям. В глубине души он ждал следующего высказывания епископа, и Гардинер не обманул его ожиданий.
— Меня глубоко печалит необходимость употреблять определенный термин по отношению к ее величеству, и все-таки, сир, вспомните, что я предупреждал вас когда-то о… э-э-э… скажем так, безрассудной приверженности королевы к реформистской церкви. И судя по всему, эта приверженность стала еще крепче. — Он прокашлялся, не совсем уверенный, не слишком ли сильно он нажал.
