Анна, танцевавшая невдалеке со своим братом, встретилась глазами с королем. Его поклон был верхом любезности, но она безошибочно угадала мысли, которые скрывались за ним. Она отчетливо сознавала, что это был ее последний шанс в отношении Генриха — или любого другого мужчины, окажись он на его месте. Ей не нужно было говорить, сколь высокую цену ей придется заплатить, если она не сможет произвести на свет для Генриха здорового сына. Но Анна была совсем не испугана и пребывала в полном спокойствии, ибо она была уверена в том, что к концу мая произведет на свет Божий сына, столь же безошибочно, как и в том, что солнце обязательно взойдет завтра утром. Как или почему в ней зародилась эта уверенность, она и сама не знала. Перед рождением Елизаветы у нее такой уверенности не было. Тогда у нее были большие опасения по поводу пола ребенка. Сейчас же никаких сомнений у нее не было. Так что после мая Генрих может затаскивать эту никому не нужную Джейн Сеймур в свою постель так часто, как только ему захочется, Анне будет уже все равно. Физически он давно стал ей противен, и она впредь никогда не станет разыгрывать сцены бурной страсти только для того, чтобы обзавестись потомством. Король может завести себе хоть кучу любовниц. У нее же, Анны, будет принц, будет наследник престола, который обеспечит ей длительную безопасность, стабильность ее положения. Генрих может ненавидеть мать своего сына, но он никогда не сможет поменять ее на другую.
Среди перемещающихся групп танцующих Анна на мгновение заметила Джейн Сеймур, танцующую со своим красавчиком-братом Томасом. Джейн была одета во все зеленое, что очень шло к ее медовым волосам и жемчужной коже. Глаза у нее притворно-застенчиво опущены, и все ее движения были неспешными и сдержанными. Она являла собой образец благопристойной целомудренной невинности и поэтому выделялась, как примула в букете кроваво-красных роз, ибо при дворе благопристойность и целомудрие были не в цене.
Анна обменялась короткой и насмешливой улыбкой со своим братом. Бедная, несчастная Джейн, осужденная после мая на отъезд в провинцию и свадьбу с каким-нибудь неотесанным мужланом-сквайром; в противном случае — если ее семья решит, что лучше часть, чем ничего, — ей придется расстаться с этой своей ханжеской внешней оболочкой и занять то место, которое сама Анна презирала, — любовницы короля.
Танец кончился, и они с Джорджем сели рядом, образовав мишень для множества глаз; некоторые из них, как глаза Марка Смитона, смотрели с томным обожанием, но большинство сверкали скрытой враждебностью. Близкие друзья Анны и те, кто принял новое учение, радовались ее воссоединению с королем в надежде получить от этого дальнейшие блага. Но среди тех, кто лично не любил ее и надеялся на возвращение под крыло римской церкви, прокатилась волна тревоги. Ее падение казалось им уже неизбежным и было только делом времени, а тогда ее место займет Джейн Сеймур, истая католичка и сторонница Екатерины и Марии.
Анна прекрасно ощущала ту атмосферу злобы, которая окружала ее, но сегодня она только придавала дополнительный стимул ее триумфальному настроению.
— Ты помнишь последнее лето и наше отчаяние тогда? — прошептала она Джорджу. — А сейчас, через несколько коротких месяцев, все-все переменилось. — Она торжествующе рассмеялась.
— А я по-идиотски насоветовал тогда тебе ехать в Элтхэм на поклон к леди Марии. Моя бедная Анна.
— Теперь это не имеет значения. — Воспоминания об этом унижении становилось все менее волнующими по мере того, как в ее чреве рос ребенок. Она безразлично добавила: — Наша тетушка Шелтон сообщает, что девица стала груба и высокомерна, как никогда раньше.
— Хоть бы она поскорее последовала за своей матерью в небытие!
— Нет, я больше не желаю ее смерти. Да и зачем мне хотеть этого, когда все страхи перед ней развеялись? Она больше не может причинить вреда ни мне, ни моим близким. Теперь она попала в разряд тех, кого следует пожалеть, ибо король быстро расправится с ней, как только родится мой ребенок. Но я предупреждала ее, так что она не на моей совести — мне не в чем упрекнуть себя.
На мгновение у нее мелькнула мысль, что к этому времени Мария уже, наверное, была извещена о смерти матери. Сегодня ночью она, должно быть, будет сидеть одна, плача, в своей убогой комнате, такая далекая от всех этих сцен великолепия и веселья…
