— Бедное маленькое создание, — проговорил он с добротой в голосе и тут же понял, что опять сплоховал.
Поджав губы, Мария протянула ему список, и, когда он торопливо пробежал его глазами, брови его поползли вверх. Пресвятая Дева Мария, она поняла предложение слишком уж буквально! Эти многочисленные пожелания лишат Генриха многих полновесных монет, и Томас подавил усмешку, представив себе взбешенное лицо короля, когда ему предъявят окончательный счет. Он посмотрел теперь на Марию с возросшим уважением. Он и сам знал, как заключать выгодные сделки.
Вновь повторив, что ее заказ будет выполнен и доставлен по назначению без промедления, даже если дворцовым швеям придется работать ночи напролет, чтобы закончить его, он принял ее предложение выпить чего-нибудь освежающего в доме. Оставшись с нею наедине, Томас вдруг обнаружил, что ему трудно играть в эти социальные игры. Он не мог и представить себе, что манера поведения Марии объяснялась обыкновенным смущением. Если не считать ее сводного брата Гарри Ричмонда, у нее не было никаких контактов с другими молодыми людьми за всю ее юность. Какое-то время был еще Реджиналд Поул, но при этом серьезном джентльмене Мария чувствовала себя не очень свободно.
Она улыбнулась про себя абсурдности самой возможности сравнивать этих двоих: рассудительного пеликана Реджиналда Поула и пышного павлина Томаса Сеймура.
— Я помню вашего брата Эдуарда, — сказала она, чтобы заполнить неприятную паузу, когда все другие темы для беседы умерли безвременной смертью. — Он женился на одной из фрейлин моей матери, Анне Стэнхоуп. А вы… вы обручены?
— Нет еще, но вы ведь знаете поговорку, леди Мария: «У моряка жена в каждом порту». — Его смех эхом прокатился по комнате и замер, натолкнувшись на ее холодное молчание. Чтобы реабилитировать себя, он быстро добавил: — Выражаясь метафорически, — и по подавленному выражению ее лица понял, что только усугубил свою ошибку.
Угрюмо подумав: «С тем же успехом я мог бы разговаривать с непорочной Девой Марией!» — и пораскинув мозгами в поисках другой темы, он в конце концов начал рассказывать историю о Кранмере. Он рисковал, ибо знал, что у Марии были все основания не любить архиепископа. Он рассказал ей, как Кранмер, тайно женившись в Германии, пожелал избавиться от своей жены, когда вернулся в Англию (священники давали обет безбрачия, а уж архиепископ в первую голову должен был являть собой пример в этом отношении). Кранмер отчаянно старался уберечь свою незаконную супругу от нездорового интереса публики и наконец остановился на, как ему казалось, новой идее: спрятать ее в специально изготовленный сундук с прокрученными в крышке дырками, чтобы несчастная леди не задохнулась. Хитростью бедная госпожа Кранмер была с отсутствием каких бы то ни было удобств перевезена по морю и по земле в Лондон, и не один раз ее перетряхивали в этом сундуке с живота на спину и наоборот, перегружая с корабля на носилки, а с них опять на барку.
К облегчению Томаса, Мария весело смеялась, хотя ее смех больше напоминал звук колокольчика, покрывшегося окалиной от длительного неупотребления.
Ободренный, Томас добавил:
— Наконец он смог взглянуть на нее; а главное, при этом он был твердо уверен, что она не наставила рога за его спиной.
В то же мгновение температура в комнате упала ниже точки замерзания, и он выругал себя за собственную глупость. Ясно было, что он предстал перед ней в самом неблагоприятном свете, он, который обычно блистал в женском обществе. Но, с другой стороны, леди Мария вряд ли и сама была нормальной женщиной, попытался он успокоить свое пошатнувшееся самомнение. Изобразив на лице обезоруживающую улыбку, он попросил:
— Я так много слышал и помню о ваших музыкальных талантах, леди Мария. Не окажете ли вы мне честь, спев что-нибудь до того, как я уеду?
— В последнее время у меня совсем не было практики.
— Даже если это так, могу поклясться, что вы играете и поете гораздо лучше многих из тех, кто упражняются каждый день.
Проглотила ли Мария его приправленную грубой лестью наживку или нет, но она взяла лютню и спела для него «Зеленые рукава». В отличие от большинства своих современников, Сеймур ничего не понимал в музыке, но даже он был тронут ее истинным музыкальным талантом, даже его весьма слабое воображение шевельнулось под впечатлением того разительного контраста, который являли собой красота любовного романса, так трогательно спетого ею, и ее собственное несчастное положение.
