– Не знаю… – пожал плечами Ярослав. – Но Лепешкину мог кто-то помочь. Ну, по крайней мере, какие-то советы дать… Я внимательно посмотрел вторую папку, где черновик пьесы, там всякие правки есть шариковой ручкой… Так вот в нескольких местах совершенно другой почерк. То есть что-то редактировал сам Лепешкин, а что-то – другой человек, это точно. Я даже несколько страниц отксерил тебе для сравнения.
– Это любопытно, – согласилась Вера.
– Но там еще есть один момент. Я решил сравнить черновик с уже готовым вариантом, а тут оказалось, что не хватает одной страницы. В черновике нет восемнадцатой страницы.
– Может, ее случайно в другое место засунули? – предположила Вера.
– Не-а… Я проверил. Ее просто нет. Хотя… – пожал плечами Ярослав, – Лепешкин мог ее просто потерять. Это же все-таки черновик…
Аллочка Калинкина пришла в театр за полчаса до репетиции. Марина Дмитракова уже сидела в гримерке и пила вишневый сок.
– Хочешь? – Марина кивнула на упаковку, раскрашенную яркими вишнями.
Аллочка хотела, но, в отличие от сухощавой Дмитраковой, не могла себе позволить: слишком много углеводов.
– Спасибо, не хочу, – проявила она силу воли и вздохнула: – Хорошо тебе…
– В каком смысле? – не поняла Марина.
– Во всех смыслах! – с досадой произнесла Аллочка. – И сладкий сок тебе фигуру не портит, и жуткие происшествия не портят нервы.
Дмитракова пожала плечами, и Калинкина произнесла жалобно:
– Ты эти дни держишься прямо молодцом, а я вся в раздрае. Ну ведь хороший мужик этот Кирилл… За что его так, а? Ну кому он чего плохого сделал, чтобы его так, а?
– Понятия не имею, – сказала Марина. – И мы о нем никакого четкого понятия не имеем. Мы его что, хорошо знали? Пусть полиция или кто там еще разбираются. Может, разберутся. Но ты-то чего вся на нервах? Конечно, человека убили, жалко… И возмутительно!.. И нас еще потреплют, нисколько не сомневаюсь… Этот парень из полиции с нами беседы беседовал, но наверняка еще захочет… И надо быть к этому готовыми. И к тому, чтобы спектакль делать, тоже надо быть готовыми. А ты, между прочим, вчера репетировала, словно бочки с цементом катала, уж не обижайся. И Лиханов тоже был так себе. Волынцев морщился, я видела, но удивительно, что не разорался.
– Ты, Мариночка, тоже не на высоте. Ты хоть и держишься, но тоже нервничаешь. (Дмитракова промолчала.) А я стараюсь взять себя в руки! – горячо заверила Аллочка. – А Диме Кирилл вообще был приятелем…
– Приятелем… – хмыкнула Дмитракова. – Просто знакомым из юности, с которым судьба случайно свела. А ты, Аллочка, похоже, на Лепешкина глаз положила. Изначально пустой вариант. Этого, как ты считаешь, хорошего мужика интересует, вернее, – интересовал только он сам. Сразу было понятно.
Аллочка хотела возразить – прежде всего, конечно, по поводу своего положенного глаза, – но тут зазвонил телефон с неизвестным номером.
– Да! – откликнулась она и услышала приятный, подчеркнуто любезный женский голос:
– Алла Александровна, вас беспокоит следователь Вера Ивановна Грознова. Очень бы хотелось с вами переговорить.
– Да-а… – повторила Аллочка и поспешно добавила: – А со мной уже разговаривал офицер… из полиции… Я все ему рассказала, а больше я ничего не знаю.
– Конечно-конечно, с вами разговаривал капитан Дорогин, но надо кое-что уточнить и бумажку подписать. Поэтому вы уж не откажите, зайдите ко мне прямо сейчас, я вам адресок продиктую.
Вера Ивановна говорила ласковым извиняющимся тоном и тем напрочь выпадала из Аллочкиных (впрочем, чисто теоретических) представлений о следователях, а потому вызвала смятение. Зачем?! Почему?!.
– Я сейчас не могу! У меня репетиция! – воскликнула актриса с ненаигранной пылкостью.
– Ничего страшного. Я договорилась с вашим режиссером, он готов вас отпустить, – последовал ответ, и Аллочка разволновалась напрочь.
Она была хорошей актрисой, в основном в амплуа лирических героинь, а значит, умела улавливать тонкие чувства и поэтому сразу уловила, что наилюбезнейшая следователь непонятно с чего актерствует, причем явно переигрывает. А это пугало.
Аллочка, конечно, умела по щелчку капать на сцену слезой, однако сама по себе особой слезливостью не отличалась. Но тут расплакалась.
– Ты чего? – поразилась Марина Дмитракова.
– Следователь меня специально вызывает. Никого из наших не вызывает, а меня вот…
– Ну и что с того?! – прозвучало это с некоторой долей негодования. Дескать, вот ведь манера устраивать трагедии на пустом месте. Глупость, да и только.
Марина Дмитракова слыла в театре женщиной рассудительной.
– А вдруг именно меня подозревают? – всхлипнула Аллочка.
– Подозревают всех! – отрезала Марина. – И трясти будут наверняка всех. Чистая формальность. Просто с тебя начали. Так что перестань кваситься.
Перестань кваситься?.. Легко давать советы. Трудно им следовать, если внутри прямо все замирает, потому как боязно. Однако она все же была актрисой и зашла в кабинет следователя вся собранная-подобранная, избрав для себя роль милой барышни, которая пусть немного волнуется, но совсем без повода – лишь потому, что слишком непривычно.
