– Но вы ведь ушли вовремя, – заметила следователь и добавила: – В ваших интересах никому не сообщать о сути нашего разговора. И о том, что вы были у Лепешкина, – тоже. Полагаю, вы никому об этом не рассказывали. Вот и не надо никому знать. Вы меня понимаете?
– Да-да, – закивала Аллочка.
Она понимала: есть вещи, о которых лучше помалкивать. В своих же собственных интересах.
– И ты поверила Калинкиной? – спросил Мирошниченко.
– Ну, с верю-не верю – это в церковь. А у меня серьезных оснований подозревать ее нет, – ответила Грознова. – Конечно, она попыталась мне маленько запудрить мозг, представить свое явление к Лепешкину как случайный порыв, однако все яснее ясного: актрисочка решила обольстить модного драматурга. Ничего особенного, дело житейское. А потом, конечно, перепугалась до смерти, что тоже понятно.
– Вообще-то подвернувшейся под руку вазой по голове шандарахнуть – это вполне в духе отвергнутой женщины, – предположил начальник. – Но подсыпать предварительно клофелин – это как-то не укладывается в схему аффективной реакции. Либо одно, либо другое.
– Здесь главное – посуда. Ну не мог Лепешкин, причем засыпая, в присутствии Калинкиной мыть на кухне фужеры, кофейные чашки, да еще и вино убирать в холодильник. Калинкина сказала, что ушла около десяти часов, Лепешкин себя неважно чувствовал, но совершенно очевидно: он ее просто выпроводил. Она, конечно, напрямую в этом не призналась, да и не надо – без того понятно. Уж явно явилась не за тем, чтобы через час с небольшим отправиться восвояси. На доме камер нет, но, если просмотреть записи с камер в округе, наверняка обнаружим Калинкину. Только я бы не стала на нее тратить время и силы. По крайней мере, пока.
– Допустим, – не стал спорить Мирошниченко. – А чистая посуда – это особенно любопытно. Лепешкин постарался выпроводить Калинкину, потому что кого-то явно ждал. Он с кем-то заранее договорился и не хотел, чтобы Калинкина пересеклась с гостем. И чтобы гость в принципе знал о чьем-то визите.
– Причем договорился не по телефону, нет никаких соответствующих звонков. И выходов в мессенджер не обнаружено. Получается, договорился при личной встрече. Наиболее вероятно, в театре. Хотя не обязательно. Из театра он ушел часа в четыре, Ружецкая видела его около дома в районе восьми. А с кем он мог увидеться в течение почти четырех часов – полная загадка.
– Я думаю, Лепешкин ждал в гости женщину. Это я тебе как мужик говорю.
Вера посмотрела с интересом. Что это за мужские признаки?
– Вот ты голову свою включи, – посоветовал начальник. – Ты приходишь в гости, а на столе стоят початая бутылка водки, стопарики пользованные и банка с солеными огурцами. Что ты подумаешь? Что у хозяина в гостях был мужик. Правильно?
– Ну-у-у… в общем, да.
– А теперь представь: на столе бутылка хорошего красного вина, фужеры и коробка конфет. На какого гостя подумаешь?
– Скорее всего, на женщину. Хотя многие мужчины тоже предпочитают вино, а по части конфет некоторые даже очень…
В управлении все знали, что полковник Мирошниченко большой конфетолюб. Правда, своеобразный. Предпочитает «Ромашку» и «Буревестник», довольно дешевые, существовавшие еще с советских времен и даже тогда считавшиеся крайне средненькими. Уж всяко не «Мишка» или «Белочка».
– И все-таки конфеты – это прежде всего для женщин, – понял намек Мирошниченко. – И тем более с красным вином. А теперь прикинь. Калинкина неожиданно сваливается на голову Лепешкина. Тот, ну все-таки хозяин с приличиями, выставляет на стол бутылку вина и коробку конфет. Затем Калинкину выпроваживает и быстро подчищает следы ее присутствия. Только конфеты оставляет, ну так это ни о чем не говорит. Мало ли кто конфеты любит. – Евгений Владимирович весьма выразительно хмыкнул и кивнул на шкаф, сквозь стеклянную дверцу которого просматривалась вазочка с «Ромашкой» и «Буревестником». – То есть Лепешкин не хотел, чтобы гость, которого он ждал, догадался о недавнем визите дамы. А это значит…
– …вероятнее всего, Лепешкин ждал другую даму, – продолжила Вера.
– Правильно соображаешь, – похвалил начальник и тут же добавил: – Но это лишь предположение. Без всяких фактов. И, насколько понимаю, без единого оставленного следа. Предполагаемая дама могла и клофелин подсыпать, и вазой стукнуть, и замок портфеля сломать. Но вот ведь что странно… Клофелин гостья принесла с собой, значит, планировала усыпить. Но планировала ли убить? Конечно, это сделать проще, если человек спит. Но тогда почему не принесла с собой орудие убийства, а воспользовалась вазой? Знала, что она стоит на серванте? А если бы не стояла, разбилась за день до того? Глупо же рассчитывать на случайное орудие. При этом замок на портфеле взломан грубо, чем-то металлическим, но чем – непонятно. А следы потом затерты с тщательностью профессионала. Ведь даже не ясно: как клофелин подсыпали. Никаких намеков, чтобы чего-то ели-пили именно в данный момент. Согласись, есть здесь какие-то нестыковки.
– Может, был кто-то третий? – предположила Вера.
Мирошниченко развел руками:
