Папа все также любит портить ей настроение, он не изменился! Зря она беспокоилась о нем и даже думала, что впредь они будут… больше похожи на любящих родственников. Или на этот раз он не злонамеренно лишил ее малых крох радости жизни, а всего лишь сказал правду? Владеющий величайшим даром красноречия смог кратко и просто облечь в слова ее тайные страхи и тщательно изгоняемые из сердца постыдные сомнения.
Окутанные пушистым снежным покрывалом пологие вершины перестали радовать глаз, став лишь тускло-серыми нагромождениями бесполезного камня. Силмэриэль судорожно вздохнула и плотно закрыла глаза, пытаясь защититься от бросившего в лицо почти невесомую снежную пыль — осязаемая близость Мглистого не показалась ей — резкого порыва ветра.
Хотелось малодушно пригнуться, закрывая голову руками — от непогоды и пронзающих грудь не хуже орочьих стрел слов Сарумана. Но отец замолчал, не добавив более ничего, словно второй раз в жизни пожалел ее. Первый был в день ее рождения, в Белерианде. Может, ему и правда не стоило спорить с судьбой, пожелавшей тут же оборвать едва данную жизнь? Ей просто не было места в мире… и нет. Мгновенно остывшие слезы неприятно склеили ресницы, грозя превратиться в колючие льдинки.
— Там, это где? — заползший в душу ночной кошмар отступил, став совершенно не страшным, как мерещившееся во тьме чудовище за занавеской превращается при свете дня в забытую старую игрушку.
Говорить о давних детских обидах расхотелось. Жестокость и равнодушие Сарумана остались в прошлом — искажавший и склонявший душу отца ко злу Палантир сгинул в глубине заброшенной шахты — и он вновь может видеть не через призму проклятого Ока и быть к ней добрее… будет добрее. Даже если и нет, она не хочет сейчас об этом думать и мстить ему. Саруман не дал ей умереть, не увидев мир… и свою любовь, за это можно простить все остальное.
— Нигде, — выдохнула Силмэриэль, более не ощущая холода. Сомкнувшиеся на талии руки согрели чем-то большим, чем плотская страсть… приблизиться к ней здесь, не нарушив очарования уединения, мог лишь тот, чья душа не воспринимается чужой. Это же не ошибка жаждущего заблуждения сердца и не морок темного колдовства? Всесильный древний маг, изгнанный во тьму за… за что-то очень страшное, она не хочет знать, за что, может обмануть ее разум и сердце, если захочет… или нет?
— Конечно, нет! — Силмэриэль порывисто обернулась. Она наказала себя мучительными сомнениями, когда использовала эликсир Гэндальфа, сама не зная на ком. А вдруг без него и не было бы… совсем ничего: — Прости меня.
Она запнулась, вновь погрузившись в ласково слившуюся с живущим в ее душе мраком черноту глаз, чувствуя, как зрачки расширяются не от заливающего душу зла, а от невыразимого словами удовольствия: — Я дала тебе настой, помрачивший разум. Без него ты бы никогда…
Не полюбил меня.
Силмэриэль испуганно замолчала, вспомнив, что он не говорил ей о любви. Может быть, странную и невозможную связь их душ чувствует только она… или это что-то другое? Про эликсир он и так знал, наверное, раз читает ее мысли, и сейчас рассердится на нее или будет смеяться.
Очень… по-человечески. Прежний Боромир ни разу не смеялся при ней столь искренне, только давным-давно забытый юный роханский конник — она уже нечетко помнит его лицо, а имени так и не узнала. Тьма почти полностью ушла из посветлевших глаз, чуть больше, чем это нормально для смертных, заполненных черными кругами зрачков. Ей должно было стать обидно, наверное, но захотелось лишь теснее прижаться, спрятав лицо на груди… возможно, самого Владыки Тьмы. Смешно, но кого еще мог столь откровенно бояться и ненавидеть отец?
— Ты сама его изготовила? — наконец отсмеявшись, спросил майа, поглаживая ее по волосам. Силмэриэль, не желая поднимать голову и встречаться взглядом, еще сильнее уткнулась носом ему в грудь, почти лишив себя возможности дышать.
— Нет, Гэндальф помог, у меня никак не получалось. — Теперь придется волноваться еще и за Гэндальфа… Почему от ее слов всегда только хуже?
— Олорин менее никчемный, чем я до сих пор считал. — Никак не ожидавшая искренней похвалы спорного поступка Серого мага Силмэриэль машинально отстранилась, позволив приподнять себя за подбородок. — Хороший эликсир сделал, — мечтательно добавил майа, поворачивая ее в профиль. — Дело не в нем, Силмэриэль. Ты так… похожа на меня.
Странное и ожидаемое признание — в любви или в чем? — шокировало и успокоило ответом на сокровенные и невозможные догадки. Именно таким, какой она хотела и не надеялась услышать.
Стряхивать морок расходящегося по всему телу тепла мучительно не хотелось.
— Да… — пробормотала она, зачарованно наблюдая, как меняются черты на свою беду приглянувшегося ей гондорского витязя. Становясь пугающе притягательными вопреки всему — она готова смотреть на них, не отрываясь и не думая ни о чем более, что бы он ни делал… даже самое страшное, даже то, о чем сказал Саруман. — Но ты же хочешь… превратить весь мир в выжженную пустыню, а я так люблю его… неискаженным.
