Свет набирающего силу жаркого дня пробился сквозь сомкнутые веки расплывающимися по краям красными пятнами. Сколько раз она уже боялась открыть глаза и оказаться в Ортханке, когда еще ничего не произошло и не могло произойти — с вечно недовольным Саруманом, изрытым мерзкими дымными шахтами двором, ненавистными орками и обманчиво близкими к овеваемой свежими ветрами вершине башни заснеженными пиками Мглистых гор… сотворенными ее настоящим отцом. Как прежде уже не сможет стать никогда, о Эру… это навсегда останется с ней, и не только горы.
— Па…
Глупо звать его папой теперь, но назвать так — она не будет произносить, кого, хотя уже и все равно — не получится еще долго… или никогда. Как и понять и облечь в слова свои чувства — погребенную под завалами страха и потрясения болезненную темную радость… то, что стало бы ею, если бы можно было верить в сбывшуюся человеческую сказку, как совсем еще недавно.
Недостижимая детская мечта не могла стать согревающей сердце явью, не ускользнуть, как солнечный зайчик из ладони, оказавшись очередным прерванным в самый желанный и долгожданный миг сном. Это было бы слишком хорошо и незаслуженно для нее. Никогда не кончающееся идеальное счастье и любовь просто так, ни за что и навсегда, можно только придумать и украдкой коснуться рукой в сумасшедших фантазиях. Или в способных лишь развлекать скучающих детей сказках.
Дойдя на ставших странно и непривычно легкими ногах до двери, Силмэриэль остановилась, глядя вслед скрывшемуся за каменной оградой в подернутой дрожащим на солнце знойным маревом блекло-синей дали горизонта Саруману. Казалось, никто не помешает ей выйти из предназначенного для служителей неприметного закутка в покрытый лишь принесенным ветром песком задний дворик и… Нет, она не хочет бежать — что бы ни ждало ее здесь, пусть оно уже случится.
Ей некуда и незачем идти, и ничего не пугает сильнее, чем неизбежная правда. Лишь оставшись, она дождется Сарумана и, может быть, даже… того, кого мечтала найти всю жизнь, сама не понимая, чего хочет больше — любящего отца, или человеческого возлюбленного… все было одинаково безнадежно недостижимо. Две любви, о которых она тосковала долгие годы, то проливая слезы, то злясь и ненавидя весь мир, волею Эру слились в одну, на миг опьянив вкусом неправильного счастья. Наверное, для нее не могло быть по-другому. Только так.
Чтобы сказать ему, что… она все равно любит его, еще больше, не деля так долго не находившую выхода любовь на двоих. Любила бы, если бы он был и мог остаться… хоть немного человеком. Тот, кто воздвиг залитые кровью бессчетного множества жертв храмы поклоняющихся абсолютной жестокой тьме, не может чувствовать и желать ничего, кроме разрушений, страданий, смерти и зла. Он был таким… и вновь станет, когда обманчивый морок временной человечности развеется. Она не хочет и не может увидеть это… лучше умереть.
Он не сказал тебе, что ты его дочь, и всего остального тоже. И не собирался говорить. Так проще… получать то приятное, что ты давала — плотские удовольствия и усладу самолюбия от любви и восхищения… глупой дочери когда-то изнасилованной им рабыни. Случайно оставшейся в живых и родившей… ни на что больше не годную полукровку.
— Почему изнасилованной? Откуда ты это…
Спорить вслух с вернувшимся в тяжелый и неудачный момент голосом она еще не пробовала, и тем более не получала поразительно похожих на произнесенное вслух ответов. Но он удивил ее никогда не говорившимся ранее. Вкрадчиво и издевательски сладко нашептывающий обидные и огорчительные гадости… или горькую правду голос стал неуловимо другим, до боли в ушах четким и явно женским — затуманившие разум и притупившие чувства эликсиры стерли границы кошмара и яви.
О, Эру! Знала, что ты дура, Силмэриэль, но не думала, что настолько. Во-первых нетрудно догадаться, а во-вторых, что именно это показалось тебе важным…
Действительно глупо, и ей странно и ненормально все равно, только страшно, что мучающий ее уже и наяву голос сказал правду, и всегда говорил. Она не вправе судить своего отца… за недоступное ее пониманию и давно прошедшее, и не хочет… Совсем не хочет. Тем более похожие желания терзали и ее, когда Тьма заливала полную черной зависти к нехитрому чужому счастью душу — это в ней от него, а тоска по любви — от несчастной смертной рабыни. За то, что произошло с совсем не знакомой ей матерью — память не сохранила о ней ничего, кроме усиливающегося ощущения удушья и последующего неуютного и страшного холода — можно только сказать «спасибо», чем бы оно ни было… потому что иначе не было бы и ее. И ей неприятно думать, что он что-то чувствовал к давшей ей жизнь человеческой женщине. Пусть лучше будет так.
Достойные любви и света сознания рождаются от нее же, а тьма и зло может породить лишь уродливые исчадия мрака… и тебя.
