Недостойную ничего… она всегда это знала, еще до Сарумана. Но он любил ее, она чувствовала это в ласке наполняющей глаза тьмы, согревающее и возвращающее жизнь, хотя и не пускал в свою душу, страшась и не желая полного слияния. Чтобы таящееся там не ужаснуло ее… пониманием хрупкости и иллюзорности невозможной для создателя Тьмы любви. Не содержащее в себе ничего, кроме холодной кровожадной ненависти к неискаженному живому миру, свету и любви, зло вернется в породившую его душу и затопит без остатка, вытеснив все остальное. Нет, это не может, и не должно быть правдой. Она не хочет такой правды.
— Нет… — У нее нет уверенности, что это не так, и желания спорить с самой собой… наверное, ее отец и сам скажет ей это, когда они встретятся вновь… если встретятся. Потому что ее привезли в затерянный в сердце гибельной пустыни черный Храм не только затем, чтобы его показать. И пусть.
Что случится, если и ее кровь потечет тошнотворно липкими красными подтеками по ставшему местом предсмертной муки множества жертв алтарю, темнея и засыхая на холодном мраморе, когда выталкивающее из перерезанных сосудов алые струи сердце перестанет биться? Ее отец будет рад очередной жертве бездушной Тьме, не заметит ее, как и все предыдущие, или пожалеет, что больше не увидит ее живой в этом мире, хотя бы немного… если все-таки любит ее?
Попробуй, и узнаешь.
Но как же она узнает, если… мысль ускользнула от потрясенно застывшего перед губительно-мрачным величием сознания. Гладкий черный мрамор стен не блестел в чуть разгоняющем полутьму свете факелов, хотя и был безупречно отполирован, а лишь поглощал танцующие огненные блики. Устремленные ввысь, к сходящемуся над головой в коническую вершину куполу колонны отражали шаги тяжелым глухим эхом, навек заключившим в себе отголоски ритуальных песнопений… или стоны умирающих жертв.
Что может быть упоительнее власти, такой власти? И страха, когда мир трепещет и склоняется перед тобой, как жалкие харадримские рабы?
— Люб…
Силмэриэль прижала ладонь к губам, не давая неуместному и ненужному здесь слову прозвучать… так жалко и глупо. Чтобы издевательски противный смех вновь не раздался в ушах, сводя с ума — она сама все поняла, не нужно больше ее мучить. Сияюще белый, как невозможные здесь свет и добро — или особенно злое надругательство над ними — алтарь впитал без остатка пролитую кровь. Или ее отмывают каждый раз, чтобы вновь и вновь осквернять?
— Они делают это им? Но… — Украшенный странно неуместным узором из переплетенных цветов и листьев на светлой рукояти и прозрачно-чистым самоцветом нож напоминал что-то знакомое и мучительно неприятное. Сердце замерло, лихорадочно задрожав в груди от дарящего боль и забвение смертельно острого холода.
Силмэриэль неловко опустилась на пол, почти не чувствуя боли в ударившихся о камень коленях. Действие поддерживающего ее эликсира Сарумана закончилось, или призванный отнимать и губить темный храм высосал последние силы и желание бороться с судьбой? Тепло любви из рассказанных прокуренным голосом на грязном крыльце караульной сказок нужно лишь людям, и ей, как и созданный Эру мир. Они собираются убить ее здесь… зачем, если всем все равно?
Она не хочет… не хочет вновь видеть наяву боль, ужас и тьму из пугавших ее в детстве рассказов Сарумана. Это страшно и противно. Орков и отвратительных чудовищ из болезненно жутких кошмаров, бродящих по сожженным лесам и затянутым дымом пожаров берегам оскверненных рек. Она не хочет и не может на это смотреть.
Ведьма скоро отправится туда, где ей самое место — в Чертоги Мандоса, или хотя бы в Валинор, вот увидишь. А твой отец — назад, в Пустоту.
И на это тоже.
И мир не погибнет, оставшись живым и милым сердцу. Ладонь робко, словно опасаясь наказания за дерзость, легла на поверхность алтаря, обжегшую холодом сковавшего в особенно суровую зиму Изен льда. Она бегала и скользила по нему, поднимая лицо к ласково-голубому небу и радуясь незнакомым головокружительным ощущениям, вместе с человеческими детьми, в один из немногих дней, о которых стоит пожалеть.
Дрожащие пальцы с неосознанной лаской погладили ожидающий крови мрамор и медленно потянулись к расплывшейся от заполнивших глаза бесполезных и надоевших слез резной рукояти.
Попробуй, и узнаешь.
***
Сколько их еще осталось… четверо? После каждого удара ладонь до дрожи неприятно кололо множеством острых ледяных игл, побороть заставляющий безвольно разжаться пальцы пронзительный приступ слабости удавалось лишь поменяв руку. Что-то привычно темное, не забытое за долгие тысячелетия небытия, вопреки изнеможению все увереннее поднималось внутри, готовое выплеснуться из берегов, покрывая чернотой тусклую зелень клинка.
Отпустите ее, или…
Пожалуйста? Он готов произнести это? Да, и все, что угодно, только нет никакого смысла говорить с пустотой — они не могут или не желают его услышать. Или хотят наказать именно так. А вдруг это только начало? Что они в следующий раз пришлют ему в шкатулке, если перешли грань добра и зла, шагнув еще дальше?
— У вас получилось, хватит!
— Пока нет, но хотелось бы верить.
