Дочь Рейха полностью

У всякой нашей мысли есть, по крайней мере, две стороны. У всякого поступка тоже. Но люди обычно предпочитают видеть лишь одну. И только ты, Вальтер, помогаешь мне видеть две стороны сразу. Или три. Или четыре. С тобой мир становится другим, не таким, каким я знала его раньше. Не таким, каким мне его показывали. Я знаю, что ты шутил, когда говорил со мной о побеге, и все же не могу не думать об этом. Однажды ты сказал: «Представь, что мы живем в свободной стране, где можно быть кем угодно». Вот я и представляю себе нас в чужом городе. Представляю его улицы, дома, людей, которые ходят по этим улицам, как они себя ведут. Но особенно ясно я вижу нас с тобой, милый Вальтер. В той стране никто не знает, что ты еврей, а если бы и знал, то это ничего не изменило бы, ведь там никто не обращает внимания на такие вещи. Никто не оглядывается на нас, когда мы идем по улице, держась за руки, садимся за столик в кафе, заходим в кино или танцуем, никто не пугается нашей свободы. И я спрашиваю себя: а что, если бы так было здесь, разве это было бы так уж плохо? А еще я не могу удержаться и представляю, как мы живем с тобой во грехе и делаем все то, что делают любовники. И эта мысль приводит меня сразу и в восторг, и в ужас. Но я знаю, этого не будет никогда, и поэтому я пишу об этом здесь, в моем дневнике, который никто, кроме меня, не прочитает.

Пряча руки в карманы подбитого мехом пальто, я спешу к месту нашей встречи. Стоит время самых долгих ночей, на улице еще совсем темно. Резкий ветер теребит волосы, от него немеет лицо.

Вальтер уже здесь, ждет меня, сидя на парапете моста и нахохлившись, точно воробей. Я подбегаю к нему, и он сразу принимает меня в свои объятия.

Укрытая полами его пальто, я прижимаюсь к нему и чувствую себя в тепле и безопасности. Вальтер нежно целует мои губы.

– Я смотрел, как встает солнце. – Он взмахивает рукой в направлении светлой полосы неба за его спиной; наши лица почти соприкасаются, и я чувствую его свежее, мятное дыхание. – Так красиво, – говорит он, не сводя с меня глаз.

Рядом скулит Куши. Замолкает и тут же начинает снова. Оторвавшись от Вальтера, я наклоняюсь, чтобы погладить пса.

– Отпусти его, – советует мне Вальтер, держа пальто нараспашку. – Пусть бежит по своим собачьим делам. А ты нужна мне здесь.

Я снимаю поводок с Куши, и он, радостно виляя хвостом, тут же уносится на тропу, которая ведет вдоль реки. Как мало собакам надо для счастья!

Вот бы и людям так.

Мы идем, прижавшись друг к другу, переплетя руки. Поле, где росла пшеница, лежит по-зимнему нагое: борозды темной земли закостенели в ожидании весеннего тепла, которое отогреет их, разбудит дремлющую в них жизнь. За ним тянутся вверх буки, без листвы тощие, как руки скелетов. Деревья стоят в несколько рядов, и кажется, будто это целый густой лес, уходящий до самого горизонта. По полю носится Куши, то пропадая на фоне темной земли, то появляясь.

Но вот Вальтер опять целует меня, и мир вокруг исчезает.

Остаемся только он и я – два тела, прижатые друг к другу. Да еще твердая земля под ногами и гладкая подкладка его пальто, скользящая по тыльным сторонам моих ладоней.

Ощущение растворенности в Вальтере прерывает чей-то отрывистый кашель.

– Что это было? – шепчу я.

– Где?

– Какой-то звук. – Я застываю от страха.

Вальтер оглядывается через плечо. Вокруг все неподвижно.

– Я ничего не слышал. – Его взгляд возвращается ко мне.

Я внимательно оглядываю все вокруг. Высокий берег, покрытый жухлой травой. Под ним тропа, по которой мы пришли. Деревья. Мы стоим затаив дыхание.

Кр-рак. Этот звук не спутаешь ни с чем: хрустнула под чьей-то ногой мерзлая ветка. Там, на высоком берегу, кто-то есть.