Но, по правде говоря, все оставалось пока еще туманным. Джулиет сама еще не осознала, насколько она готова защищать семейные секреты. И, как бы она ни была в долгу перед Дэном Диффеном, она все еще не созрела для того, чтобы доверять ему полностью.
Она мельком взглянула на него, напуганная, что он сможет прочитать ее мысли и поймет, что она что-то скрывает от него. Он смотрел на экран, прикрепленный к стене туннеля, и лампы высветили его лицо острыми рельефами – все выдающиеся линии и черты, которые могли быть такими жесткими и бескомпромиссными, полные губы и морщинки в уголках глаз, так менявшихся, когда он улыбался… Впервые она потрясенно поняла, насколько привлекательным мужчиной он был. Как это она раньше не замечала? Наверное, потому, что была слишком занята собой и ни о чем другом не могла думать, только о том, как докопаться до сути семейной тайны. И вот сейчас, совершенно неожиданно, она ошеломленно осознала его как мужчину, и это заставило ее почувствовать себя неловко, особенно когда он неожиданно повернулся:
– Вы это видели? Виолетта Сабо, британский агент? Ее дочь жила на Джерси. Она была маленькой девушкой, когда расстреляли ее мать.
– Да. Ее отец тоже погиб на войне. Этьен Сабо.
– Вы, наверное, о нем раньше слышали.
– Да.
Она как-то читала стихотворение, которое Этьен написал Виолетте. Она не могла вспомнить, где видела его, но оно врезалось ей в память своими красивыми строками:
Они почти вернулись ко входу в госпиталь. Снаружи светило солнце, раннее весеннее солнце на безоблачном голубом небе, но солнечные лучи не добирались до холодных серых переходов. Джулиет внезапно содрогнулась. Почти не ощущая этого, она замерзла, и теперь ей хотелось выбраться на улицу, на свежий воздух и тепло.
– Мы можем выйти?
– Да, конечно, если вы хотите.
– Да.
– Ну что, вам понравилось? – спросил он, когда они выбрались на свет.
– Я думаю, «понравилось» – не совсем подходящее слово.
– Ну тогда, что вы испытали?
– Да, это слово подходит больше. – Но она не думала сейчас о музейных экспонатах. Она думала об острой вспышке какого-то предчувствия, которое она испытала, когда увидела его буквально в другом свете.
– Что вы скажете, если мы разыщем где-нибудь кафе, где подают чай со сливками? – предложил он.
Она взглянула на него. Он с полуулыбкой смотрел на нее. Сейчас в его лице не было ничего жестокого, только сила, от которой вдруг сжалось ее сердце. Эти неожиданные эмоции, дважды повторившиеся за короткий промежуток времени, испугали ее.
– Я думаю, мне пора домой.
Сказав это, она втайне надеялась, что он станет убеждать ее остаться. Но в то же время она безошибочно чувствовала, что он не станет особенно упрашивать ее. Принуждение было не в стиле Дэна Диффена.
– Полагаю, вам лучше знать.
– Да. Спасибо за прекрасный день.
– Мы созвонимся?
– Хорошо. – Она поколебалась, раздумывая, стоит ли ему говорить, что она идет вечером к Полю и Вив. И снова решила не говорить. Лучше пока придержать свои сведения при себе. Позже, узнав, что скажет Поль, она решит, что делать.
– Я вам завтра позвоню, – сказала она и пошла к автостоянке, где оставила свою машину.
Дэн смотрел, как она уходит, как отъехала ее красная «метро», и помчался в противоположную от Сент-Хелиера сторону. Он задумчиво потер подбородок.
С чего бы это он так размягчился? Чай со сливками? Он не пил час со сливками с тех пор, как… Он прервал поток мыслей и подождал, что привычная боль пронзит его. Марианна любила чай со сливками. Летом они частенько останавливались в маленьких кафе, где им подавали чай со сливками, и он всегда забавлялся, глядя на ее детскую радость, когда она выскребала последнюю ложку клубничного варенья из вазочки и облизывала губы, как маленький котенок, пока не исчезал последний глоток сливок. Дэна никогда так не волновал чай со сливками, он предпочитал в любое время дня кусок сочного стейка, но тоже вкушал сливки, чтобы доставить ей удовольствие. А сейчас… Он прищурился на солнце и с удивлением обнаружил, что вспоминает, не испытывая при этом желания похоронить себя в глубокой темной норе или сжать руки на горле того мерзавца, который убил ее, и не сгорая от любви, ярости и печали. Да, он почувствовал грусть, но это была сладкая грусть, скорее ностальгическая, чем жаждущая мщения.
И каким-то непостижимым образом он понял, что часть этой грусти – в сожалении, что Джулиет не приняла его приглашения.
