Со вновь обретенной решимостью поднимаюсь по подъездной дорожке и подхватываю мусорный мешок с крыльца. Поднимается он легко, словно почти ничего не весит. Это не животное. Уверенная, что Марк, его приятель, Элла и Элфи все еще спят, беру его и иду в сад за домом. Вообще-то стоило бы надеть какую-нибудь обувь, прежде чем выскакивать из дома, но теперь уже слишком поздно, и когда мои босые ноги погружаются во влажную траву лужайки, холод ощутимо кусает за пятки. Открываю дверь сарая и кладу мешок на деревянный верстак, протянувшийся вдоль одной из стен. Слышу глухой стук, когда черный полиэтилен соприкасается с деревом.
Хотя это и облегчение, что не нужно избавляться от еще одного трупа животного, сердце у меня содрогается при мысли о том, что может быть там, внутри. Чтобы не давать мозгу слишком много времени на обдумывание возможных вариантов, трясущейся рукой лезу в мешок. Кончики пальцев касаются чего-то прохладного. И твердого. Нервно отдергиваю руку – да что же это такое? Может, просто выбросить этот мешок, не заглядывая внутрь? Хотела бы я быть таким человеком… Насколько я себя знаю, то следующую неделю, месяц, год я только и ломала бы голову над тем, что это было, так что сейчас просто обязана сделать это. Это все равно как сдирать пластырь с раны – чем быстрее я это сделаю, тем меньше боли это мне причинит. Засовываю руку обратно в сумку и вновь хватаю непонятный предмет. Затем медленно вынимаю его, затаив дыхание и зажмурив глаза.
Мгновение держу его на ладони, как будто мне сказали «закрой глаза и протяни руку», и на секунду вновь переношусь в детство, где мать вручает мне единственный подарок на день рождения – обычно это какая-нибудь новая канцелярская принадлежность, которую я могу использовать для домашнего обучения. В этом никогда не было ничего личного – или, не дай бог, чего-то такого, что могло бы понравиться юной девочке. Вот папа – тот всегда покупал то, что дарило мне радость, возил куда-нибудь повеселиться, угощал мороженым и сладостями, тайком подмигивая мне, что означало: «Только маме не говори». Как только он ушел, ушла и радость.
Опасливо открываю глаза.
В руке у меня – серебряный браслет прекрасной работы, с бриллиантами, поблескивающими между элегантными волнообразными звеньями. На каждом из звеньев выгравировано слово. Ощущаю мимолетный укол узнавания.
Где же я видела его раньше?
Поворачивая браслет в руке, читаю слова: «доброй», «красивой», «заботливой», «замечательной», «драгоценной», «несравненной». И тут замечаю прицепленный цепочкой к одному из крайних звеньев изящный амулет в виде сердечка. На нем выгравирован единственный инициал.
«О».
Браслет выпадает у меня из руки.
Все, на что я сейчас способна, это лишь покачивать головой, словно кивающая собачка у заднего стекла машины. Выдыхаю ровную струю воздуха, силясь собраться с мыслями. Это Оливии. У меня – браслет Оливии. «Черт, черт, черт…» Был ли он на ней в ту ночь, когда ее похитили?
Если так, то оставил его у моих дверей тот самый человек, который и похитил ее. А поскольку мусорный мешок точно такой же, как и в прошлые разы – с характерным зеленым шнурком, которым стягивается верх, – то это тот же самый человек, который подбросил мне мертвых животных.
Но зачем? В этом же нет никакого смысла! Расхаживаю взад-вперед по сараю, рассохшиеся деревянные половицы погромыхивают под моими холодными грязными ногами. На ум приходит только одна причина.
Я – следующая на очереди.
В груди нарастает паника. Я уже спрашивала у девчонок из клиники, не слышал ли кто, чтоб Оливия упоминала о каких-то странных происшествиях в преддверии ее похищения. Не преследовал ли ее кто. А что, если это действительно было так и теперь тот же человек нацелился на меня?
Нет. Я делаю поспешные выводы. Бабочки, прикрепленные к морской свинке, к кошке – а, вероятно, и к кролику тоже, если б тот уже не начал вовсю разлагаться, – были особенными. Их тайный смысл могла понять лишь я одна. Скорее всего, это вообще никак не связано с Оливией.
Тогда почему же мне подбросили ее браслет?
И больше того – что, черт возьми, я теперь собираюсь со всем этим делать?
