Макмиллан немедленно вылетела в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Гринбаумом. Рукопись Светланы была передана в «Харпер & Роу» и хранилась под замком в здании издательства на 53-й восточной улице. Макмиллан читала рукопись и делала заметки от руки в течение недели, рукопись ей не разрешили выносить из издательства. Когда ее попросили написать краткий обзор, необходимый, чтобы продать права на издание книги за рубежом, Макмиллан пришлось делать его по памяти за одну ночь в своей комнате в отеле. Книга глубоко ее тронула: «Я просто не могла поверить своим глазам: неужели дочь Сталина могла написать все это? И я никак не могла привыкнуть к чувству глубокого уважения и благоговению, которые наполнили мою душу после чтения книги».
Гринбаум считал, что Макмиллан необходимо встретиться со Светланой и убедил «Харпер & Роу» послать ее в Швейцарию. Когда Гринбаум готовил Патрицию к этой поездке, у нее было ощущение, что она оказалась героиней комедии.
Генерал (так друзья называли Гринбаума) инструктировал меня в клубе «Вильямс» в Нью-Йорке, переполненном ресторане, где я наткнулась на нескольких знакомых, и в «Алгонкине», где бывают все нью-йоркцы. Генерал Гринбаум был глух и говорил очень громко, и мне тоже приходилось повышать голос, чтобы он мог меня услышать. Удивительно, что все наши разговоры тут же не были напечатаны в газетах… Он учил меня, что надо говорить, если я встречу кого-нибудь из своих коллег-журналистов в отеле в Цюрихе. «Представь, что ты столкнулась с Марвином Калбом в вестибюле, что ты ему скажешь? О, Марвин, как здорово, что тебе тоже нравится кататься здесь на лыжах!» Я тайно вылетела во Франкфурт, а потом на поезде поехала в Цюрих».
Встреча Макмиллан со Светланой прошла хорошо. Вначале женщины встретились в доме у Яннера, а потом — в маленьком пансионе в Невшателе, где ни та, ни другая не жили. Макмиллан принесла с собой образец переведенной главы, который показала Светлане. Они разговаривали в вестибюле, где все время болтал попугай в клетке. Это развлекало Макмиллан — она была почти уверена, что у птицы нет прямой линии связи с «Нью-Йорк Таймс». «Светлана сказа ла, что я перевожу слишком близко к оригинальному тексту, но, несмотря на это, ей мой перевод нравится. У нее был отличный английский, как и в нашу первую встречу в 1956 году». Через несколько дней Макмиллан вернулась в США.
Во время всей этой суматохи Светлана почувствовала, что ее эйфория от удавшегося побега на Запад прошла, и она впала в глубокую депрессию. Светлана скучала по детям. Четвертого апреля она, наконец, получила письмо от Иосифа, в котором говорилось, что они ничего не знают о ней.
