Она вспоминала своего друга Андрюшу (Андрея Синявского), приговоренного к семи годам трудовых лагерей. Представляла, как он таскает ведра с водой, а одежда у него изорвана в клочья, как у героя Пастернака Юрия Живаго. Ничего не изменилось. «Как и раньше, жандармы и полицейские становятся первыми критиками любого литературного произведения… Сейчас тебя могут арестовать за метафору, за игру слов отправить в лагерь!» «Партия лицемеров и паразитов!.. Жалкие составители бумаг и доносов» по-прежнему контролировали все вокруг. Что она сделала со своими детьми, которые теперь станут жертвами злословия или даже хуже? Она молила их: «Пусть во всем обвинят меня — и вы тоже обвиняйте меня, если вам так будет лучше (говорите, что хотите, все это — просто слова, и они не сделают мне больно), только не отвергайте меня в своих сердцах». Светлана чувствовала себя истерзанной до крайности. Она задумалась о том, что, если бы осознавала, что теряет своих детей навсегда в тот момент, когда шла в американское посольство, то, возможно, приняла бы другое решение. А, может быть, и нет. Но, когда она читала «Доктора Живаго», ее словно током ударило. Трагедия разлуки с ребенком из-за не знающего жалости режима была и ее трагедией, и бедой Юрия и Лары.
В середине апреля Алан Шварц снова прилетел в Швейцарию. Он привез контракт с юридической фирмой «Гринбаум, Вольф & Эрнст» на подпись Светлане. Шварц прилетел во Франкфурт и ехал поездом до Базиля, чувствуя, что «все вокруг следят за мной, постоянно оглядываясь на находящихся рядом людей». Русские, индийцы, журналисты и, к тому времени, другие издатели — все они искали Светлану. Антонино Яннер встретил Шварца у поезда и отвез его на встречу с ней. Этим вечером за обедом Светлана очень тепло отнеслась к своему молодому адвокату. Она не переставала повторять тридцатичетырехлетнему Шварцу, что он «очень напоминает ей брата Якова, погибшего в немецком концентрационном лагере».
Два швейцарских юриста, Вильям Стэхлин и Петер Хафтер, присоединились к команде и за два дня разработали все контракты, касающиеся рукописи Светланы. Гринбаум придумал для Светланы компанию «Патенция», зарегистрированную в Лихтенштейне, где налоги, конечно же, были ниже. Двадцатого апреля Светлана передала все права на свою неизданную книгу компании «Копекс истэблишмент», зарегистрированной в Вадуце, в Лихтенштейне. Контракт прочитали по частям:
Полтора миллиона долларов были огромной суммой, но договоры с «Харпер & Роу», публикация по частям в «Нью-Йорк Таймс» и «Лайфе» и продажи за границей были чрезвычайно прибыльны. Светлана должна была получать деньги в рассрочку. Алан Шварц вспоминал: «Я думаю, что векселя использовали из-за налогов. Потому что когда вексель подлежит выплате, налоги выплачиваются только с той суммы, которые получаешь в этот момент. Нужно разбивать выплаты, иначе с полутора миллионов долларов придется заплатить семьсот пятьдесят тысяч налогов». Даже Гринбаум был удивлен тем, какую сумму принесла Светлане ее книга. Только воспоминания Черчилля стоили дороже. Друзья слали Эдварду Гринбауму поздравления с удачным сотрудничеством с дочерью Сталина.
Оглядываясь назад, Светлана говорила, что тогда не понимала ничего. Что она знала о деньгах, контрактах и американских законах? Когда она спросила юристов, что такое «Копекс», ей сказали, что это — «юридическое лицо». Только что приехав из СССР, она даже не подозревала, что такое «юридическое лицо». Она понятия не имела, что такое банковский счет. Во время двухдневной работы юристов она сидела молча, стараясь только следить за дискуссиями, ее знание английского едва позволяло ей понимать, что говорили адвокаты. Светлана думала только о том, что она не должна создавать проблем. Она не должна дать повода отослать ее обратно в СССР. Она должна подписать все, что ей дадут юристы.
