— «Покажи мне новую деревню Байрак. Я преклоню колена на святой земле, возблагодарю всевышнего». Так, в разговорах, незаметно дошли мы до деревни, прошли по широкой улице, спустились к Волге. Оттуда на лодке перебрались на другой берег. Чистый желтый песок блестел на солнце как золото. Мулла совершил омовение, помолился, а я забрался в тальник и прилег в тени с трубкой… Прежде я не курил, но когда кочегар застрелил ишана, свет как-то опустел для меня, ну, я и пристрастился к табаку… Наступил вечер. Мулла и говорит: «Пора, пожалуй, вернуться». Мы потихоньку переплыли Волгу. Стал я убирать весла — вдруг слышу голоса. Поднял голову — вижу: по узкой тропинке, среди деревьев, по направлению к старому дубу идут двое. Точно признал я: один был кочегар Садык, другой — покойный Фахри. Трезвые ли они были, нет ли, сказать не могу, но только оба громко ругались. В это время к ним подошел Ахми, которого Валий-бай послал за нами. Он тоже видел кочегара и Фахри.
Старик прервал свой рассказ, раскурил трубку и продолжал:
— Вот от этого-то и зародилось мое подозрение, а как увидел на лбу кочегара шрам, как нашли около убитого окровавленный шкворень, взятый Садыком у Джиганши, так я совсем спокой потерял…
Отпустив Гимадия, Паларосов снова высунулся в окно:
— Товарищ Петров и Тимеркаев! Приведите работника совхоза Ахмеда Уразова и Садыка Минлибаева.
Из толпы, окружающей избу, вышла молодая женщина, одетая в городское платье, и дрожащим от волнения голосом сказала:
— Товарищ Паларосов, он в кузнице. Мой брат Шаяхмет давно пошел за ним. Сейчас они придут.
За Ахми поехал член совета.
По вызову Паларосова в избу вошел Джиганша-бабай.
— Чей это шкворень?
Таким вопросом встретил следователь вошедшего.
Джиганша-бабай, седой, семидесятилетний, но еще крепкий старик, был раздражен продолжительным пребыванием Гимадия у Паларосова и решил пожурить следователя за то, что он слушает непутевых людей, но неожиданный вопрос разрушил все его планы.
Старик подробно рассказал всю историю шкворня. Потом допрос коснулся шрама.
— Знаю, все знаю! — не скрыл старик. — Его жена Нагима росла в нашей деревне — в Акташеве. Я был ее посаженым отцом.
Паларосов долго расспрашивал о случае со шрамом. Под конец он будто вскользь спросил:
— Каковы были отношения между Фахретдином Гильмановым и Садыком Минлибаевым? Почему они враждовали?
Джиганша-бабай вскочил со скамейки, застучал палкой по полу и закричал:
— Так и знал! Так и знал, что Гимадий что-нибудь напутает! А ты зачем писал все его враки?
Паларосов удивился вспышке старика.
— Не волнуйся, старик. Я на то и послан, чтоб записывать все показания. Давеча записал слова Гимадия, а теперь твои, — пояснил он.
Но старик не сдавался:
— Мои — это другое дело! Мои слова пиши, а его не надо! Ведь он без толку языком треплет.
— Скажите же, какие отношения существовали между Фахретдином Гильмановым и Садыком Минлибаевым? — повторил следователь.
— Ты сперва послушай меня, а потом сам увидишь, какие были между ними отношения. Царя свергли, а земли не дали, сыновья наши с фронта не вернулись. Народ как соберется, так ругается. Тут приехал Садык, разъяснил все крестьянам и солдатам и отобрал у помещика все угодья. Садык был нашим первым указчиком, а Фахри — первым большевиком-комиссаром во всей волости. Вот и реши: кто они — враги или друзья? Ты человек умный, рассуди теперь!
И, не дожидаясь ответа, старик продолжал:
— Ты и сам был на фронте и, наверно, знаешь, как мой сын, погибший под Перекопом, писал, что отряд Фахри завоевал большую известность и сам Фрунзе в приказе сказал, что первым татарским крестьянским отрядом является акташевский отряд, отряд Фахри… Так-то вот… Прежде мы в деревне Акташеве жили, — пояснил он. — Как только узнали, что чехи заняли Самару и перерезали коммунистов, так и поднялись, как один. Из одной нашей деревни пошли двести человек, из них двадцать женщин было да семь стариков. Много тут помог Садык, а Фахри был нашим командиром… Ну, враги они иль друзья? А что делал тогда твой Гимадий? Я ему тогда говорил: пойдем, мол, с красными, там, мол, наше место, — а он и не двинулся, так и остался у белых. Вот ведь кто твой Гимадий!
— Джиганша-бабай, отчего ты на меня так сердишься? — улыбнулся Паларосов.
— Ишь сколько бумаги испортил, пока записал слова Гимадия, а мои писать ленишься. Вот за это и сержусь.
— Нет, бабай, я и твои слова записываю.
— Смотри же, хорошенько пиши! Из Акташева, мол, двести человек пошли, да женщины и старики не остались, и сам товарищ Фрунзе в приказе написал, что акташевский отряд — первый татарский крестьянский отряд. Акташевцы немало крови пролили за Советы и красную Татарию, а больше всех в этом деле старались Садык и Фахри. Запомни это.
Кончив свое показание, Джиганша ушел. После него следователь допросил Шенгерея и Нагиму. Из вопросов Паларосова Нагима поняла, что он ждет какого-то разъяснения, что подозрение против Садыка в нем не уменьшается. Нагиму обуял страх. Наконец она не выдержала, посадила своего грудного ребенка на колени к Айше и побежала к кузнице.
