Но ей долго бежать не пришлось.
На краю оврага сначала показались два удилища, потом две головы — одна в красноармейском шлеме, другая в серой фуражке — и наконец вынырнули две мужские фигуры. Один из них был Шаяхмет, а другой, высокий, худощавый мужчина, одетый в синюю рабочую блузу, с глубоким шрамом на лбу — Садык. Нагима бросилась к ним.
— Отчего так долго задержался? — встревоженно спросила она, схватив мужа за руку.
— А ты зачем так струсила? — с ласковой усмешкой сказал Садык.
— Струсишь! Тут чего только на тебя не наговорили! Рагия утверждает, что тебя непременно арестуют.
Садык весело расхохотался.
— Глупая! Кто и за что меня арестует?
Нагима, несколько успокоенная ответом мужа, внимательно посмотрела на него и ахнула:
— Фу! Или ты в трубу лазил? Смотри, измазался, как шайтан. Оботри хоть лицо, а то весь в саже.
— Уголь в кузнице очень плохой, так и летит, — пояснил Садык, вытирая лицо носовым платком.
В это время с криком «Папа! Папа!» к Садыку подбежали двое босоногих мальчиков лет восьми-десяти. При виде длинных удилищ они запрыгали вокруг отца:
— Мне! Мне!
Меньшему из сыновей — Куручу — Садык дал удилище подлиннее, а старшему — Хасану — покороче.
Куруч, обрадованный подарком, вприпрыжку побежал к реке, а Хасан, насупившись, глотая подступившие слезы, вымолвил:
— Чем такое приносить… лучше не надо.
— Так говорить не годится, Хасан. Ведь Куруч маленький, а ты большой и сможешь короткое удилище закинуть дальше, чем он, — успокоил его отец.
Пристыженный Хасан двинулся за братом.
Пока Садык мирил детей и разговаривал с женой, Паларосов допрашивал Рагию. Вначале она путала, под конец твердо заявила:
— Сама, своими глазами, видела, как они подрались у наших соседей. У Садыка из глубокого шрама на лбу струей текла кровь. Уж мы бились, бились, насилу ее остановили.
Увлеченная собственным рассказом, Рагия и не заметила, как выпалила:
— Кто же другой, как не Садык, сделал это дело? Он всю жизнь был отчаянным драчуном.
В это время в избу вошел Садык и, едва переступив порог, спросил:
— Вы меня вызывали?
Рагия вышла. Садык сел на ее место и закурил папиросу.
В результате собранных материалов Паларосов пришел к убеждению в виновности Минлибаева, но все же в душе ему хотелось обнаружить какой-нибудь факт, который разрушил бы это убеждение и доказал невиновность Садыка.
Он начал допрос по шаблону. Записал имя, фамилию и, только когда на вопрос о профессии получил ответ «химик», удивленный, остановился:
— Почему же вас называют кочегаром?
— Так уж прозвали.
— Как так?
— В двенадцатом году, в виде протеста на ленские события, наш завод не работал три дня. В числе уволенных за «бунт» оказался и я. После долгих мытарств мне удалось устроиться на Алафузовский завод кочегаром. С тех пор меня и прозвали кочегаром, хотя я по профессии химик.
— Где вы работали?
Садык стал припоминать: с семи лет работал учеником на спичечной фабрике, потом Бондюжский завод, Баку, Урал, потом снова Казань; вечные преследования, увольнения как «опасного» человека…
— Теперь где работаете?
Перечень оказался немалым: фабзавком, горсовет, бюро ячейки, райком…
Причину своего пребывания в Байраке Садык объяснил тем, что решил провести отпуск вместе с семьей у шурина.
— Что вы делали в кузнице?
— В четырех верстах отсюда есть артель «Маяк». Их кузнец напился пьяным и утонул в Волге. Ну, они и обратились ко мне: «Помоги, говорят, а то руки, ноги связаны, даже лошадь подковать некому». Я пошел раз, пошел два, а потом стал ходить в кузницу ежедневно.
— В какое время вы ушли из кузницы в субботу?
Этого Садык точно не знал, хотя и помнил, что солнце клонилось к закату.
— С кем шли?
— Сначала шел с Фахри, но потом мы расстались: я зашагал к Байраку, а он пошел в «Хзмет». Там возникли какие-то недоразумения между Валием и рабочими, сведения об этом поступили в ячейку, и Фахри должен был расследовать положение.
— От чего у вас на лбу шрам? — будто невзначай спросил Паларосов.
Садык улыбнулся и полушутливо, полусерьезно рассказал историю шрама.
В те давние годы, когда Садык был молодым парнем, в Акташе каждое лето устраивали джиен[82]. Садык участвовал в гуляньях, играл на гармошке, кутил с приятелями. Как-то раз, очевидно после особенно обильной выпивки, между парнями вспыхнула ссора, и Фахри сгоряча полоснул Садыка ножом. Удар пришелся по лбу. Кое-как рану перевязали, а Фахри скрутили руки и ноги, облили холодной водой. Тем дело и кончилось.
Следователь молча отодвинул в сторону портфель. Под ним лежал окровавленный шкворень.
— Узнаете? — спросил Паларосов, в упор глядя на Садыка.
Садык вздрогнул, вскочил с места, ощупал гвоздь и тонкую веревку, продетую в шкворень. Потом, не спрашивая разрешения, распахнул окно и чуть изменившимся голосом крикнул:
— Нагима! Где шкворень, который я брал у Джиганши-бабая?
Паларосов внимательно смотрел за каждым движением Садыка. В избу торопливо вошла Нагима.
— Я перерыла все вещи… не нашла, — пугливо вымолвила она.
Следователь усадил Садыка на прежнее место и предложил рассказать, зачем ему понадобился шкворень.
