– Садись, – сказала Конни мягко, словно разговаривала с ребенком. Она вытащила стул из-под стола. – Солнышко вышло наконец-то. Тебе полезно подышать свежим воздухом.
Конни заметила бисеринки пота у него на лбу и на висках и поняла, что он все еще очень пьян. Она видела, каких усилий ему стоило удержаться и не рухнуть на криво выложенный плиточный пол террасы. На морщинистом лице шестидневная щетина, на щеках пятна, как будто он плакал.
– Иди, садись, – снова сказала она, опасаясь, как бы он не рухнул и не ударился головой. Она заметила, что ботинки на нем все еще покрыты грязью недельной давности. Может, он и не переодевался с тех пор?
Она стояла молча, уже зная, чего ожидать дальше. Нет смысла торопить его, это только ухудшит дело. Иногда он делался буйным с перепугу, когда не понимал, где находится.
Он провел широкой красной ладонью по лицу – как будто хочет стереть с него собственные черты, подумала Конни. Затем вытянул обе руки, повертел ими туда-сюда, разглядывая грязь.
– Иди сюда, – сказала она, еще больше понизив голос. – Садись.
Он все еще был во власти того кошмара, что заставил его проснуться и спуститься вниз. Неожиданно он дернул головой и уставился прямо на нее.
– Работа… – вырвалось у него. Конни понятия не имела, что он имел в виду.
– Платье, – сказал он, указывая на ее одежду.
Она взглянула на свою простую черную юбку, белую блузку с воротничком и черный галстук, пытаясь понять, что же он видит сейчас. И кого. Затем она заметила, что рукава у нее все еще подвернуты после работы в мастерской.
– Я нашла галку… – начала было она, но отец перебил ее.
– В классную… пора за уроки и…
Конни знала: когда он в таком состоянии, бессмысленно пытаться понять, что он хочет сказать, или следить за ходом его мыслей. Слова сыпались с его губ беспорядочно, без всякого смысла, будто ноты, сыгранные вперемешку. Иногда в голове у него вдруг всплывали обрывки философских или богословских рассуждений. Настроение тоже часто менялось. Иногда он просыпался от своих пьяных снов, переполненный жалостью к себе, иногда трясся от ярости, разражаясь бранью в адрес тех, кто отнял у него средства к существованию. Очень редко он просыпался в гневе. Тогда Конни оставалось только держаться от него подальше.
Он засмеялся. Громким смехом, в котором не было ни веселья, ни радости.
– Пожалуйста, – грустно сказала Конни, – подойди и сядь здесь, со мной.
– Синее… думал, это она, а это призрак… – Он запнулся. – Получил письмо, там сказано… Как она могла умереть? Не понимаю. Столько ждала, и вдруг…
Ему все труднее становилось держать равновесие. Теперь он переминался с ноги на ногу, пытаясь с помощью этих неуклюжих шагов на месте удержаться в стоячем положении, а затем, шатаясь, ввалился через порог на террасу. Конни бросилась к нему, готовая подхватить его, если он упадет.
– Кровь…
Широко распахнутыми глазами Конни испуганно и завороженно смотрела, как отец беспомощно водит в воздухе рукой и наконец тычет пальцем ей в рукав. Она опустила взгляд и увидела пятно на манжете рубашки.
– Помнишь, я нашла галку, – терпеливо сказала она. – Красивого самца. Без единого пятнышка. Я была в мастерской. Понимаешь?
Ей удалось взять его за руку и наполовину подвести, наполовину подтащить к садовому креслу. Ивовые прутья застонали под неожиданной тяжестью, но отец откинулся на спинку и остался сидеть.
– Вот так, – проговорила Конни со вздохом облегчения. – Сейчас принесу нам чаю. Сиди здесь. Ни о чем не беспокойся.
Ей не хотелось, чтобы служанка видела его таким. Мэри была не дурочка, она прекрасно понимала, в чем беда с Гиффордом, но Конни не хотела ставить его в унизительное положение. Нужно было исхитриться дать ему чего-нибудь успокаивающего и, пожалуй, немного поджаренного хлеба с маслом. Кроме того, придется как-то стянуть с него грязную одежду. Заставить его вымыться не в ее силах, но, если удастся уговорить его попозже прилечь отдохнуть в гостиной, можно будет, по крайней мере, зайти в его комнату и убрать там. Конни содрогнулась, представив, в каком состоянии должна быть комната после этих семи дней.
– И по преданью древних лет… – пробормотал Гиффорд. Это звучало как нечто среднее между пением и рычанием. – Все сбудется точь-в-точь…
Конни насторожилась. Это были те самые стихи, что пришли в голову ей самой на сыром темном кладбище. Она присела возле его стула.
– Где ты это слышал, отец? – спросила она, стараясь говорить спокойно. Полузабытая классная комната, голос, читающий вслух… Она схватила его за руку. – Ты можешь мне сказать?
– Школа, уроки… которые в конце концов так ни на что и не пригодились. – Он глубоко вздохнул. – Да-да, вот так. Мел… Опять в школу. И никаких тебе птиц, пока уроки не кончатся…
Глаза у него начали закрываться. Конни встряхнула его. Нельзя было дать ему замолчать теперь, когда он наконец-то заговорил. Заговорил об ушедших днях, забыв, что она ничего этого не помнит.
– Две маленькие птички сидели на стене… Нет, не так. – Он замахал руками в воздухе перед собой. – Улетай же, Питер, улетай же, Пол.
