Доротея Трулав молода, богата и собирается замуж за любимого человека. Рут Баттэрхэм молода, бедна и ждет суда за убийство. Добродетельная Доротея посещает заключенных в тюрьме, утешая их душеспасительными беседами. Она увлечена френологией и пытается подтвердить на узницах свою гипотезу о том, что по форме головы можно распознать преступные наклонности и попытаться их исправить. Шестнадцатилетняя Рут кажется ей идеальным предметом для изучения, ведь ее череп еще не сформировался окончательно. Однако Рут ставит Доротею в тупик рассказами о сверхъестественной силе, присущей ее шитью, – она уверена, что способна убить с помощью иголки и нитки. Доротея не хочет верить ей, но история Рут не дает ей покоя, и в ее душу закрадываются сомнения.
Copyright © Laura Purcell, 2018
© А. А. Нефедова, перевод, 2025
© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025
Издательство Иностранка®
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025
Издательство Иностранка®
Посвящается Стеф
Блаженной памяти матушка учила меня семи телесным делам милосердия: накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого, принять странника, утешить больного, навестить узника и похоронить умершего. Почти всё из этого мы делали с ней, пока она была жива. Когда же пришел ее час, мы с папой похоронили ее, так что и этот пункт можно было вычеркнуть из списка.
Из всех семи дел милосердия я до некоторых пор не отваживалась только на одно: посетить томящихся в тюрьме. Женщины моего круга имеют возможность раздавать еду и одежду бедным, но вот тюрьма… Нам просто некого навещать там!
Однажды за завтраком я попыталась заговорить об этом с отцом. Сказала ему, что по завету мамы хотела бы проявлять милосердие и таким образом. Но мои слова, горячие и неловкие, повисли в воздухе вместе с облачком пара, что поднимался из носика заварочного чайника. Я до сих пор хорошо помню, как папа сузившимися глазами взглянул на меня поверх утренней газеты:
– Благотворительность – это не состязание, Доротея. А эти дела милосердия… вовсе не обязательно делать все семь.
– Да, сэр. Но мама говорила…
– Ты же знаешь, твоя мать была очень… – Он на миг опустил взгляд на газету, подыскивая слово. – У нее были довольно странные религиозные взгляды. Не стоит принимать близко к сердцу то, что она говорила.
Несколько мгновений мы молчали, уставившись на другой конец стола, где пустовал ее стул.
– Мама была паписткой [2], – продолжила я, старательно намазывая тост маслом. – И я совсем не стыжусь этого.
Мне кажется, если бы я даже грязно выругалась в его присутствии, он покраснел бы не так сильно. Его лицо прямо побагровело.
– Я не позволю тебе шляться по тюрьмам! – прокричал он. – И, что бы там ни говорила твоя мать… я твой
На самом деле, слово отца никогда не было для меня законом. Достигнув совершеннолетия, я унаследовала от матери приличную сумму, которой могла распоряжаться по своему усмотрению. А отец и слова поперек не смог мне сказать, когда я жертвовала из этих денег на благоустройство тюрем.
Тюрьмы, равно как и мамин католицизм, манили меня, как все запретное и опасное. Я участвовала в попечительских советах женских тюрем, организовывала комитеты помощи заключенным Ньюгейта [3] и покупала брошюрки об Элизабет Фрай [4].
Не могу сказать, что благодаря этой деятельности я снискала признание в свете, зато обзавелась целым кругом новых друзей – в основном сочувствующих угнетенным старых дев и жен пасторов. Гораздо более достойные люди, чем расфуфыренные зазнайки, которых отец прочил мне в подруги.
– Как же ты найдешь себе достойную партию, – сокрушался он, – если все время таскаешься по тюрьмам в компании своих безумных благодетельниц?!
– Я вовсе не дурна собой, и у меня есть довольно внушительное приданое от мамы, а если мужчина настолько глуп, что его смущает мое увлечение благотворительностью, значит, он просто не достоин меня.
Папе было нечем крыть, как всегда.
Два года назад Женское благотворительное общество Оакгейта затеяло новый проект: разобрать старый покосившийся сарай, служивший местом заключения, и построить на его месте новую тюрьму. Вот он – мой шанс! Когда женское крыло тюрьмы было готово, Общество решило, что благородным леди будет полезно навещать женщин-заключенных и вести с ними душеспасительные беседы. Естественно, я вызвалась в числе первых.
Я посетила многих несчастных в этой тюрьме. Отчаявшихся, брошенных всеми, жаждущих хоть какого-то утешения. Но никогда я не встречала таких преступников, как она.
