— Мог бы, взял бы, — Габриель прижал волчицу к сердцу, — она — моя жена. И только я решаю, жить ей или умереть. Уходите.
Всадники все прибывали. Габриель стоял один перед призрачным войском одноглазого старца, обнимая волчицу. Он не отдаст её им. Никогда.
— Ты не представляешь, какое зло выпустил в этот мир, Габриель, — старик принялся его уговаривать, — и ты же можешь уничтожить его. Сегодня. Сейчас! Только сегодня! Потом силы тьмы, иные, не наши, не те, что мы можем побороть в этих краях, явятся за нею. И никто ничего уже не сможет сделать!
— Я её не отдам. Ни вам, ни им. Никому. Она — моя. Даже если я один против вас всех! — сказал он тихо.
— Только безумец может говорить такие слова! Магдалена проклята, она носит проклятие в себе! И ты ничем не можешь ей помочь! Она умрет страшной смертью, а ты останешься со злом наедине, потому что мы не будем тебе помогать. Мы не те, кто может спасти мир. Мы будем спасаться сами!
Голос старца гремел на весь лес. Волчица в руках Габриеля дрогнула, но не очнулась. Он крепче сжал её костлявое тело.
— Оставьте нас, — сказал он, — я забираю ее. И она будет жить!
Старик спешился одним движением, будто был юн и силен. Высокий, в развевающемся сером балахоне, он стоял над Габриелем, возвышаясь, будто башня. Рука старика сжала кнут.
— Тогда я убью тебя, и ничто уже не помешает мне забрать её! — прошипел он, размахиваясь.
Габриель отступил, понимая, что удара кнута ему не пережить. Он смотрел старцу прямо в глаза, потом закинул волчицу себе на плечо, держа одной рукой, другой достал из ножен кинжал. Всадники за спиной старца засмеялись. Сам Габриель понимал, что никто и ничто перед старцем, что его ничего не спасет, но дорого собрался продать свою жизнь. Он был один, но он защищал Магдалену. Возможно, она не была святой, и тело ее, покрытое белой шерстью, не было телом доброй христианки. Но он её любил. И она избрала его. Она носила его ребенка. Он не позволит убить её! И все бредни о спасении мира не заставят его причинить зло любимой женщине. Кем бы они ни была!
От первого удара блеснувшего огнём кнута он увернулся, удачно отскочив в сторону. Старец замахнулся второй раз, когда прямо между ними выскочила Минерва, огромная, как волк. Она выпустила когти-кинжалы, и издала боевой рык. Старец опустил кнут.
Минерва села, ударяя черным хвостом о пыльную землю.
— С этого дня твоей запрещено принимать участие в Охоте, — сказал старик сипло, косясь на кошку подслеповатым глазом, словно за минуту состарился на сто лет, — и обращаться волком. Запрещено срамить славное имя Охотника! Тебе не справиться со злом, безумец! Но ты взял ответственность на себя. Ты падешь. И вместе с тобой падёт мир…
Габриель положил вдруг ставшую тяжёлой волчицу на дорогу, решив, что проще защищаться, имея свободные руки и полную подвижность. Но защищаться не пришлось. Старец вдруг шагнул к нему так стремительно, что Габриель не сумел определить, когда же пропустил удар. А удар был. Рука старика взметнулась и опустилась ему на щеку. Габриель попятился и упал, услышав, как зарычала Минерва, и как снова засмеялись всадники. Но тут силуэт Минервы стал разрастаться, старец же сел на коня и стегнул его плетью. Вороной взвился на дыбы, скакнул так, что Габриелю показалось, что он скачет, не касаясь земли, летит по небу, а следом за ним взлетают и остальные всадники, собаки и волки. Потом в голове его все перемешалось, шершавый кошачий язык лизал ушибленную щеку, а сам он лежал на каменной дороге, смотря в небо.
Он видел рассвет, так и не сомкнув глаз, он смотрел, как солнце поднимается к горизонту, а потом мир исчез, будто его и не было. Очнулся Габриель в своей постели. Рядом тихо спала Магдалена, а в окно светила луна. Но не полная, как он помнил, а немного ущербная.
Сев на перине, он стал всматриваться в окно. Странные же стали сниться ему сны. Волчица, старец, огромная Минерва, спасшая его и Магдалену… Язык Минервы на его щеке… Он поднес к щеке руку, почувствовал свежую ссадину. Поморщился. Где он так разодрал щеку? Нужно было срочно посмотреть в зеркало и обработать рану. Габриель поднялся, откинув одеяло. Шагнул по плитам, вдруг поняв, что лежал в постели прямо в плаще и в сапогах.
Он обернулся на Магдалену. Та лежала, положив под щеку руку, и спала, не шевелясь. Только тихо поднималась её грудь. Габриель склонился над ней, чтобы убедиться, что она жива. Магдалена улыбалась во сне, будто ребенок. Он провел рукой по её светлым волосам, вытряхивая из них запуташвиеся листья.