Поводырь вел медведя, держа веревку в правой руке, а левой тряс кожаную трещотку. Зверь шел тяжелой шаркающей походкой, а его толстая косматая шкура была серой от дорожной пыли. За ним двигалась толпа ребятишек, которые толкались, показывали на него пальцами и подначивали друг друга подбежать к нему и вырвать у него клок шерсти. Они вели себя все более дерзко, но медведь плелся дальше, не обращая внимания на их шутовские выходки. На нем была узда, украшенная разноцветными лентами – зелеными, красными и желтыми, – прикрепленными к кожаным ремешкам, а через его ноздри была продета веревка, прямо сквозь мягкие чувствительные ткани; именно поэтому он тянулся за своим поводырем с впечатляющей покорностью.
Музыканты играли быструю, зажигательную мелодию, мужчина с барабаном криками подбадривал толпу, в особенности детей, которые плясали, подскакивая то на одной ноге, то на другой. Мальчик спрыгнул со своего шара и, пнув ногой, откатил его в сторону, после чего пошел на руках, сверкая под лучами солнца своими голыми белыми ягодицами, поскольку полы его туники накрыли его от пояса и до самых ушей.
Но Элфрун не видела ничего, кроме медведя.
Поводырь остановился недалеко от женского дома, где в проеме двери стояла Элфрун, которую, как и остальных жителей Донмута, позвала на улицу странная, волнующая музыка. Она не была уверена, что ей пристало смотреть на этих артистов и тем более позволить им тут выступать, однако впервые с тех пор, как пришло известие о гибели Радмера, этот медведь вытеснил из ее сознания все тревоги, место которых заняло пугающее ее восхищение. На нее пристально смотрели маленькие красноватые глазки, теряющиеся в меху, который теперь, когда зверь был рядом и она могла получше рассмотреть его, оказался не таким уж густым, – напротив, он был грязным и неухоженным, местами даже с проплешинами. На огромных лапах были видны мощные когти, черные, но более светлые, коричневатые, на кончиках; каждый из них был размером с ее самый длинный палец, и она инстинктивно отшатнулась при мысли о том, какие раны они могли нанести. От шкуры зверя исходил сильный мускусный запах.
Поводырь медведя, смуглый мужчина с окладистой бородой, перехватив ее взгляд, усмехнулся.
– Нравится? – подмигнул он ей. – Красавчик, правда? – Голос у него был густой, низкий и мелодичный.
– А он… – Она запнулась, подбирая слово, чтобы не показать ему, что она сомневается в его власти над этим зверем. – Он у вас дружелюбный?
– Конечно. Подойди. – Он поманил ее, и Элфрун неохотно и робко шагнула вперед. – Да пойди же – я тоже не укушу тебя! Обещаю! Я открою тебе один секрет. Он, как и я, – тут он широко открыл рот и ткнул в него пальцем, – потерял все свои острые зубы. Похлопай его, можешь даже приобнять. Ну хоть меня приобними!
Элфрун снова отшатнулась. Ей не нравилось находиться так близко к медведю и этому человеку с зияющим провалом беззубого рта.
– А что насчет его когтей?
– Ими он тебя серьезно не поранит. Ну, может, собьет с ног, платье порвет, слегка поцарапает, синяк оставит. – Он весело и оценивающе оглядел ее с головы до ног и нагло ухмыльнулся, так, что глаза его почти исчезли в складках обветренного морщинистого лица. – Словом, ничего такого, чего с тобой периодически не делал бы твой муж.
Элфрун покраснела и сделала шаг назад, но он продолжал вовсю улыбаться, будто только что поделился с ней удачной шуткой.
Резко отвернувшись от него, она обнаружила, что мальчишка уже начал ходить по веревке, спешно натянутой на высоте четырех-пяти футов над землей между двумя прочными треногами, сколоченными из березовых бревен. Для равновесия он держал в руках ивовый прут, но было видно, что он ему практически не нужен. Веревка немного провисла, но он уверенно ставил на нее босые ступни, двигаясь под свист дудки и барабанный бой все быстрее и быстрее. Дойдя до конца, он легко развернулся на одной ноге, отбросил прут в сторону и пошел обратно, на этот раз жонглируя утяжеленными чем-то матерчатыми мячиками, которые бросила ему девушка, – один, второй, третий… – и вот в воздухе их оказалось одновременно пять. Когда он дошел до другого конца веревки и спрыгнул на землю, толпа дружно ахнула. К этому моменту зрителей всех возрастов набралось уже человек шестьдесят или даже семьдесят, и люди продолжали прибывать. Здесь был еще не весь Донмут, но, по крайней мере, те, кто жили примерно на расстоянии мили от зала.
Девушка в салатном сарафане уже ходила среди толпы с чашей в надежде получить мелкую монетку или какой-нибудь пустячок; она потряхивала своими длинными каштановыми волосами, которые под лучами солнца играли оттенками меди и позолоченной бронзы, юбки так и порхали вокруг ее ног, а на ее веснушчатом лице сияла лучезарная улыбка, не затрагивающая, впрочем, ее глаза.
