– Ты и есть красивая. – Он покачал головой. – И сильная, и отважная. А еще добрая, если уж на то пошло. Добрее, чем следует быть. Но твое лицо… – Он поднял другую руку и нежно провел пальцем от ее брови до подбородка, не отрывая от нее взгляда, и она почувствовала, что тонет в его глазах. – Ты совсем отощала, Алврун, кожа да кости. А Донмут ведь не голодает – в этом году, по крайней мере. Ты совсем не следишь за собой, и всех остальных явно не волнует твой внешний вид. – Он крепче сжал ее запястье. – Но я не это хотел сказать. Алврун. – Голос его теперь звучал угрюмо. – Я слышал разное…
– Обо мне? Что ты слышал? – Ей показалось, что пол под ее ногами зашатался.
– Нет-нет, не о тебе. О… разном. На… на дорогах. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ну, ты сама знаешь, как относятся к путнику. На рынках. Люди… Думаю, они просто забывают о моем присутствии. – Взгляд его стал отчужденным, как будто он заглядывал в глубины своей памяти. – Грядут плохие времена.
– Для Донмута? – Пол по-прежнему покачивался.
– Для всей Нортумбрии. Но, судя по тому, что я видел и слышал… да, пожалуй, в первую очередь для Донмута.
Серьезность, с какой все это было сказано, ужаснула ее. И она постаралась заглушить свой страх злостью.
– Ну так разве я могу уйти в таком случае? Мои люди нуждаются во мне. Я не могу их бросить. Ты хочешь, чтобы я стала твоей женщиной? – Из памяти вспышкой возникла картина: загорелая рука Ингельда властно и по-хозяйски лежит на мягком чувственном изгибе белоснежного бедра Сетрит; она едва сдержала горячие слезы, внезапно подступившие к глазам. – С чего ты решил, что я такая доступная?
– Доступная?
Она надолго замолчала, не в силах вымолвить ни слова. Это была какая-то бессмыслица.
– Но ты бы просто умер, – наконец сказала она.
– Да, вероятнее всего. – Он дернул своим здоровым плечом. – Знаешь, мужчины умирают. Они умирают все время.
Эта покорность судьбе привела ее в ярость.
– Ты думаешь, я этого не знаю?
– Мне неизвестно, Алврун, что ты знаешь и чего не знаешь. И мне неизвестно, чего ты хочешь. Я хотел, чтобы ты ушла со мной. Но это неважно. – Он стал к ней вполоборота и начал натягивать серую тунику через голову, дернувшись от боли, когда пришлось осторожно просовывать в рукав левую руку. Он был не такого крепкого телосложения, как Радмер, и туника обвисла на его плечах, но зато не было видно дырок, проеденных молью.
– Если позволишь, я бы переночевал сегодня где-нибудь здесь. – Голос его звучал холодно. – Мне необходимо отдохнуть, как ты понимаешь. А завтра с первыми лучами солнца я уйду.
– И куда же ты пойдешь?
Забывшись, он пожал плечами и вновь поморщился от боли.
– В Йорк, наверное. А потом – кто знает.
– Но ты же ранен!
– Со мной бывало такое и раньше. Выживу как-нибудь. – Он повернулся к двери зала, выходящей во двор.
– Финн! – Ее вдруг охватили паника и страстное желание удержать его, вернуть то общее, что, как ей казалось, их объединяло. – Ты, должно быть, умираешь от голода. Пойдем со мной в пекарню. Там сейчас как раз должны выносить хлеб для рабов.
Финн остановился, опершись рукой о дверной косяк.
– Ну конечно. Моя жизнь ведь полностью в твоем распоряжении.
– Что? – Она смахнула волосы, упавшие ей на лицо.
– Накорми меня вместе с остальными своими невольниками. Я знавал хозяев и похуже.
Элфрун испытывала невероятное, лишающее сил отчаяние – как будто кто-то открыл невидимый кран и выпустил из ее вен всю жизнь и радость. Всего несколько минут назад они были так близки, а теперь он спрятался в ледяной панцирь обиды и озлобленности, и она даже не догадывалась почему.
– Тогда иди. – Сама того не желая, она подхватила его язвительный тон. – Найди Луду. Скажи ему, что я приказала дать тебе все необходимое. Потом иди спать.
– Алврун… – Он обернулся к ней.
– Иди.
Он долго и пристально смотрел на нее, потом развернулся и сделал так, как ему было велено, но от его покорности Элфрун стало только хуже. После его ухода она, онемев и ощущая комок в горле, застыла, глядя в пустой проем двери. Затем она пошла в ткацкую мастерскую, села за свой станок и усилием воли заставила себя собраться и считать нити, следить за цветами и не слишком сильно стучать батаном[52] по краю ткани. Она оставалась в этом полумраке весь день, разговаривая только в случае крайней необходимости.
Позднее вечером вернулся Видиа со всеми своими спутниками за исключением Атульфа. Туман наконец рассеялся, вечер был теплым, все вокруг золотилось от лучей закатного солнца. В дверь мастерской несмело заглянула женщина и, поманив ее, сразу же ушла.
