– А почему вы поставили свой шатер рядом с нами, а не с представителями других монастырей?
– Что? Почему это вообще тебя занимает? Мы всегда делали именно так.
– И посмотрите на себя! – Она вдруг почувствовала, что голос ее взвивается чуть ли не до визга. – Да никто не признает в вас священника! А тонзура? У вас ее нет…
– Ну да. – Он провел рукой по своим густым каштановым волосам. – Я планирую выбрить ее, прежде чем прибудет архиепископ со своей свитой.
– А ваше
Чтобы остановить поток ее слов, он схватил ее за запястье.
– Я предполагал, что ты готова налететь на меня. Кто бы мог подумать? Маленькая коричневая птаха наконец вспомнила про свой клюв и когти. – Он отстранил ее на расстояние вытянутой руки и окинул оценивающим взглядом. – Я считал тебя воробышком, но ты настоящий сокол! И я рад этому.
Разозлившись, она вырвала руку.
– Не смейтесь надо мной! Я сейчас хозяйка в Донмуте, и я должна блюсти нашу честь.
– Я не смеюсь. Я впечатлен.
Но она уловила глубокую, как будто золотистую нотку в его голосе, напоминавшую отсвет луча солнца в кружке эля, и поняла, что это ложь – по крайней мере частично. И что, несмотря на всю ее злость, ей удалось произвести на него впечатление, а не просто удивить.
– А что касается моего одеяния… Элфрун, не думала же ты, что я оденусь, как нищий? Что, в таком случае честь Донмута не пострадала бы? Или, может быть, ты полагала, что я буду идти пешком по грязной и пыльной дороге, облачившись, как для мессы? – Он вздохнул. – Все шелковые, расшитые золотом одеяния, которые мне понадобятся, находятся в моем сундуке, и можно не сомневаться, что, пока мы с тобой тут разговариваем, молодчина Хихред уже разглаживает на них складки. Так что перестань брюзжать. – Он похлопал ее по руке. – Наконец-то ярко светит солнце. Зима была долгой и мерзкой. Давай, моя маленькая племянница, сосчитай все дарованные тебе благословения, а потом иди и воспользуйся хоть частью из них.
Она гордо выпрямилась и, запахнув отцовский плащ, бросила на Ингельда испепеляющий взгляд; на этот раз он действительно рассмеялся.
– Извини! Прости меня, Элфрун, но тот, кто не видел тебя сейчас, никогда не поверил бы мне, что ты настолько похожа на свою бабушку! – Он понизил голос, и ей пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. – Она пытается переделать меня, как и твой дорогой отец – а теперь еще и ты. Только взгляни на себя! Ты была таким живым, жизнерадостным ребенком! – Не сводя с нее глаз и продолжая улыбаться, он покачал головой. – С чего ты взяла, что тебе удастся преуспеть там, где они вдвоем раз за разом терпели неудачу?
Она начала понимать, почему он так раздражал Радмера и Абархильд.
– Но неужели вам все равно?
– Все равно – что?
– То, что о вас говорят? Что вы плохой священник?
– Что, правда говорят такое? Тогда могу пожелать этим людям всяческого благополучия. – На лице его вновь расцвела одна из его неотразимых улыбок. – Моя маленькая племянница, если бы король или его святейшество архиепископ грозили лишить меня донмутского монастыря и доходов от него, я мог бы еще подумать. Однако это маловероятно. Короли уже сотню лет опробывают на нас этот трюк, но сам Папа уладил все именно таким образом. А кроме того…
– Что?
Он посмотрел по сторонам и жестом подозвал ее к себе. Нахмурившись, она на шаг приблизилась к нему.
– Что еще?
Он прижал палец к губам:
– Ты умеешь хранить секреты?
– Конечно умею.
Лицо его стало серьезным, но глаза смеялись.
– Архиепископ – сам грешник, еще похлеще меня.
Она отшатнулась от него, словно получив пощечину.
– Вы мне отвратительны! – Элфрун резко развернулась и хотела тут же уйти, однако он схватил ее за плечо и повернул к себе лицом; пальцы его так больно впились в тело возле ключицы, что у нее перехватило дыхание. Теперь он уже не улыбался.
– Элфрун, я был очень терпелив по отношению к тебе. И, защищая тебя, выдержал битвы, о которых ты даже не догадываешься.
Она молча уставилась на него, испуганная тем, что он удерживал ее с такой силой.
– Но подобного я терпеть не намерен. Ни от тебя, ни от своей матери, ни от этого везде сующего свой нос проклятого франка, которого она выписала сюда и который имел дерзость предложить мне себя в качестве исповедника. Моя запятнанная душа, ее плачевное состояние касаются только меня, – он тряхнул ее, – и моего Господа. Ты поняла меня?
Она была слишком потрясена, чтобы что-то ответить.
– Так поняла или нет?
Она молча кивнула, и Ингельд наконец отпустил ее. Она потерла плечо, и лицо его тут же стало озабоченным.
– Я причинил тебе боль?
Она покачала головой, едва сдерживая слезы.
– Вот и хорошо, я рад. – Он по-прежнему смотрел на нее серьезно, без улыбки. – И помни, что я сказал тебе, Элфрун. Моя совесть – это мое личное дело.
Ей удалось еще раз кивнуть: она была настолько ошарашена, что не полагалась на свой голос.
– Мы с тобой, без сомнения, увидимся на вечерней молитве.
