— Сейчас всё не так, — начала она. — Представьте себе время, когда высота жилищ не превышала высоты копья, не было машин сложнее ткацкого станка, и календарь был только один: Луна. В то время все женщины жили в гармонии.
Робин фыркнул.
— А мужчины? — спросила Джейн.
— Не было никаких мужчин. Мы ещё не создали их.
Лицо повернулось к менгиру. Камень не отражал света, только поглощал и в темноте выделялся как сгусток тьмы ещё более глубокой.
— Это моя вина, мой грех. Я разделила женщин на женский пол и мужской. Это был первый грех и самый ужасный, потому что он привел во вращение Колесо.
Открылась со щелчком дверь шкафчика, она достала хрустальный графин и налила себе стопку. Бросила туда, взяв щипцами, кусочек льда из ведерка, потом ведерко накрыла крышкой. Изящно скользнула к менгиру, трижды обогнула его. При её движениях раздавалось шуршание. С каждым оборотом её лицо и руки оказывались все выше.
— Я тогда была могущественна, да, и красива так, что даже вообразить трудно, красива и бледна, словно сама Владычица Смерть. Тогда, в те далекие времена, правителей у нас не было, и почитали мы только старость, но я стояла высоко среди могучих, и за мои свершения Совет Семи сделал меня Ламией.
Она помолчала. Джейн пришлось сказать:
— Я не знаю, что такое Ламия.
Шуршание. Словно кто-то ворошит старые газеты. Лицо поднялось ещё выше.
— Это очень высокий сан, дитя. И нёс он великую ответственность. Потому что мы владели таким могучим волшебством, о котором этот выродившийся век и представления не имеет. По мановению этих рук, — она воздела руки, — раскрывались горы и разверзались пучины морские. Звезды сходили по моему зову на землю, и я говорила с ними и училась у них. Никто не умирал тогда. В этом не было необходимости.
С шипением и постукиванием у самых ног Джейн включился электрообогреватель. Вздрогнув, она посмотрела на него. Раскалённые спирали бросали на стены темно-красные отблески. Грязное пятно на обоях таяло, исчезая. Джейн пропустила несколько слов из рассказа.
— …Не слушала поначалу, считала просто своей фантазией, случайно забредшей в голову мыслью.
Одному боку Джейн было холодно, другому жарко. Сильно пахло керосином. Огонек в фонаре помаргивал, и что-то двигалось вокруг менгира, словно он выпускал широкие серые крылья. У Джейн слегка мутилось в глазах, и менгир виделся ей одновременно и камнем, и двулезвийным топором.
Необоримая усталость навалилась на Джейн.
— Я не могла помыслить, — говорила Ламия, — что такая простая идея обернется таким злом.
Джейн никак не могла сосредоточиться. Она зевала, тёрла глаза, трясла головой. Монотонный голос убаюкивал её, и постепенно она впала в полудремоту. Ей показалось, что комната растаяла и уплыла куда-то и только менгир остался стоять где стоял.
Джейн находилась на какой-то ярко освещенной равнине. А Ламия снова была молода. Ниже пояса она была змеей. Она трижды обвилась вокруг камня. Но она была так прекрасна, так невинно сияла её нагота, так приятно от неё пахло, что Джейн ничуть не боялась. Змеиная чешуя, яркая, как самоцветы, блестела на солнце. Зеленые глаза глядели пристально, не мигая.
— Где я? — спросила Джейн.
Ламия ответила с высоты:
— Это Омфалос, пуп мироздания. Все обращается вокруг него. Чем дальше от центра, тем быстрее вращение, тем опаснее там находиться. Можно упасть. Оглянись вокруг.
Джейн оглянулась. От менгира во все стороны опускался мир. Она видела его весь, целиком. Дороги, словно нити, вели к миниатюрным городам, а дальше вздымались горы, простирались океаны, лежал лёд. Это напоминало гипсовые макеты, которые на втором курсе делали геоманты, чтобы проиллюстрировать такие темы, как «Электричество на службе промышленности» или «Аллегория на службе просвещения».
— А мир-то круглый! — закричала Джейн. — Он круглый!
— Круглый, потому что он иллюзорен. Мира просто не существует, ни в каком разумном смысле, поэтому его формы изменчивы. — Диск начал вращаться, медленно, но явственно, под украшенной облаками чашей неба. — Вот перемены делаются видимыми. Это то, что мудрые называют Колесом. Сейчас ты видишь мир так, как его видит сама Богиня.
У Джейн закружилась голова. Она быстро отвела взор от горизонта. Но её всё ещё мутило.
В голосе Ламии появилось пророческое исступление.
— Это я привела в движение Колесо. Во всём виноваты мои гордыня и безрассудство. И я понесла наказание. Мои дети стали ходить на двух ногах, я же осуждена на недоверие и презрение потомков и, что самое жестокое, на бессмертие, дабы видела я последствия своего деяния.
Земля завертелась быстрее. Джейн пошатнулась, но удержала равновесие.
— Но, как милость, что стоит по жестокости наказания, мне обещано, что, когда я изглажу последний след моего бытия, мне даровано будет исчезновение. О, как ещё далеко до этого дня!
Ветер завывал над вращающейся Землей.
