— Он был коммунистом.
— Я этого не знал, — в голосе Георга удивление. — Ты его помнишь?
— Откуда? Его арестовали до того, как я родилась. Но я знаю, он был хорошим человеком. И он любил мою мать. Ты ведь тоже меня любишь?
Она терпеливо ждет, и Георг отвечает:
— Да. Но я люблю тебя скорее ради себя самого.
— Этого я не понимаю.
— Ты любишь меня ради меня же, ты отдаешь мне всю себя. А я беру твою любовь потому, что она помогает мне выжить.
— Мне все равно, как бы ты ни любил меня, главное, что ты любишь, — отвечает Мария.
— Только так ты и должна была ответить, — он обнимает ее, и, когда целует, его губы горячи и податливы.
— Бабуся говорила, что у моего отца было чистое сердце, и такое же сердце было у моей матери. Я их не знаю, не помню, но люблю. Я знаю, о чем они мечтали, чего хотели. Но мне всегда не хватало их голосов, их рук и лиц. Вот почему я так хочу, чтобы наш ребенок знал и тебя и меня. Больше я ничего не хочу. — Мария улыбается и добавляет: — Пока. Пока я хочу только одного: чтобы мы оба выжили.
— Хотя бы ты одна, — тихо отзывается Георг, — тогда я тоже останусь жив… в твоей памяти и в памяти ребенка.
— Нет! — возражает Мария. — Только с тобой. Только вместе.
Она встает и откидывает брезент.
— Светает. Я хочу видеть твое лицо. Скоро мне придется вернуться в село. Мне нельзя отлучаться надолго, боюсь оставлять твою мать одну.
Она слышит, как поднимается Георг, потом он тоже выходит из шалаша. В рассветном сумраке его лицо бледно, на подбородке курчавится темная борода. Он без улыбки смотрит на Марию, тихо говорит:
— Ты сильная и щедрая… Когда ты со мной, я ни о чем не сожалею и ничего не боюсь.
Они долго смотрят друг другу в глаза, и в эти мгновения они не думают, что где-то идет война, потому что рядом шепчутся камыши, деловито крякают утки и плещется в озере рыба.
Тихо, как тихо…
